Чтение онлайн

Она как глянула на меня, даже прищурилась от злости.

— Спасибо, похвалил!

Командир хмуро посмотрел на нее и сказал:

— Перевязывать умеете? Будете нам медицинской сестрой.

На него-то она не огрызнулась, только попросила:

— Старика тут одного надо забрать, на опушке в дозоре остался.

Ушла за дедом с двумя партизанами. Часа два, а то и все три ждали их. Как увидел ее, лицо ее страшное, все понял. Поймали деда немцы, там же, на опушке, расстреляли.

Уже под утро, на привале, подошел к ней, слышу, она командиру рассказывает:

— Он из того же села, где я в школе работала. Народ там был упорный, и немцы все село сожгли. Старика я вытащила из горящей хаты. И дети его, и внуки — все погибли… Ну, я тоже одна на свете… Вот и пошли мы с ним вдвоем на восток, к своим… Часто по два-три дня ничего не ели. А доставался кусок хлеба — он мне отдавал. «Ешь, — говорит, — я свое отжил. Я, — говорит, — что отмерено человеку, все сполна получил — и горе и радость… А ты, — говорит, — пока еще одного горя нахлебалась…»

Как сейчас вижу, сидит на поваленной осинке, держится прямо, крепится изо всех сил. Командир картуз снял, околышек ладонью протирает. Потом строго так спросил:

— Про нас как узнали?

— Как раз в Новой Гуте отдохнуть остановились, когда у вас бой начался. Местные жители побоялись помочь вам, староста у них лютовал, за каждым следил. Показали мне дорогу в лесничество.

Глядел я на нее, глядел, и сердце у меня защемило. Подошел и, как-то само получилось, по плечу погладил. Замолчала она, а потом, даже не обернувшись, проговорила сквозь зубы:

— Привязался, леший!..

А я не пойму, за что она меня возненавидела?»

В далеком концертном зале наступила гулкая тишина — окончилась первая часть. У микрофона зашелестели нотные страницы на пюпитрах. Кто-то из музыкантов сдержанно откашлялся… Началась вторая часть квартета, тревожная, полная внутреннего напряжения. Лесничий долго слушал.

«Да, — сказал он наконец, — это настоящая музыка. Именно так. Тысячи переходов, похожих один на другой, в жару, в дождь, в мороз. Мухи, голод, цинга. Сто километров через кочки, бурелом, болота, чтобы заложить одну мину… Это была часть большого партизанского соединения, которое в те дни перебазировалось на запад. С ним мы и прошли войну… Я и Галя. Я говорил вам, ее Галей звали? Идет она как солдат, несет свою ношу, не пожалуется. На привалах люди спят, а она раненым подстилки стирает…»

Лесничий, кособочась, встал, погладил чешуйчатый ствол сосны, посмотрел куда-то вверх, усмехнулся.

«Никакого внимания она на меня не обращала. Просто мимо смотрела. Бывало, вернешься с задания в лагерь, пойдешь бродить по кострам, чтобы ее увидеть… Все уж замечать стали. Как завидят меня, так и горланят: «Галя, твой леший идет!» Им развлечение… Она, конечно, услышит такое, и бежать от меня. Но скоро я прекратил это хождение…

Однажды вернулись мы ночью, как всегда, пошел по лагерю. Сидит! У костра. А рядом командир нашей группы. Подошел к ним сзади, хотел поздороваться. И слышу, командир ей говорит:

— Конечно, Галя, время сейчас неподходящее. Но если любишь по-настоящему, на всю жизнь — выходи замуж. Справим партизанскую свадьбу!

Не смог я отойти. Стою как столб. Не хочу слушать, а слышу. И сердце у меня где-то вот тут в горле колотится.

Галя подняла на него глаза — сияли они как два костра! — и улыбнулась ласково, по-детски… Никогда этой улыбки у нее не видел. И покачала головой:

— Нет, нехорошо будет. У других разлука. А тут перед ними два счастливых человека. Остальным на зависть, на мучение… Несправедливо. Нет, нет, терпеть надо.

Строго посмотрел на нее командир и медленно так по голове погладил… У меня даже в пальцах закололо, будто это я прикоснулся… И говорит:

— Девочка ты моя родная…

Тут уж я побежал. Они, верно, услыхали, притихли. А я через кусты, наступил на кого-то, в шалаш к себе, закрылся с головой шинелью. «Господи, — думаю, — только бы никто лица моего не увидел!» Лежу, всю ночь думаю. И все они у меня перед глазами. И все чудится, ходят они по лагерю, вот тут возле шалаша, шепчутся… Ведь он в отцы ей, на двадцать лет старше! А может, я ослышался, может, ошибся, не так понял? Чего уж! Видел, как он на нее смотрел. И в конце концов, разве не бывает и так? Человек он хороший, любили его в отряде… То так думаю, то так… Истерзался.

В тот самый день, как мы на Днепр вышли, все мои сомнения и кончились. Седьмого ноября днем я в первый раз Днепр увидел. Там, на верховьях, он спокойный, только силу набирает. Подошли к берегу, ждем сигнала. Солнце. Вода сверкает. Над заводями птица. И от простора этого, оттого, что на запад идем, покойно стало у меня на сердце. Смотрю на Днепр, про них думаю: ладно, пусть им счастье будет, они заслужили.

Пошел я нырять возле одной рыбачьей лодки, она в корягах застряла. Осень в сорок третьем году хоть и теплая была, но вода все же студеная… И признаться, мелькает у меня мысль: не грех бы мне и утонуть…

Но условный час наступил — мы широким фронтом Днепр переходили — командир приказ отдает: вперед! И в первой лодке на середину реки выплывает. Вывел и я лодку, гребу вдоль берега за товарищами.

Вдруг от другого берега катерок отчаливает и полным ходом вниз по реке. Немцы! И с кормы ведут по лодке командира пулеметный огонь. Лодка накренилась, раз-другой черпанула… Встал наш командир, покачнулся и спиной, плашмя — за борт. Достали, сволочи!..

Слышу, на нашем берегу крик. Кто-то прыгает ко мне в лодку. Галя! Губы у нее трясутся. «Греби!» — кричит.

Нырнул я. Ребята подоспели. Спасли его. Обе ноги ему очередью прошило.

Как ухаживала она за ним, как не отходила ни днем, ни ночью… Какие уж тут сомнения? Верно?»

Солнце совсем скрылось за крышами, за лесом. Только верхушки деревьев еще розовели. А над нами ветки уже по-ночному чернели, четко рисуясь на потухающем небе. Радист потерял Москву. Заговорили птицы. Сначала по одной. Потом сразу хором, наперебой. Внезапно в это верещание ворвались тревожные и веселые звуки украинского напева. И лесничий, присев на корточки, ударил меня но плечу, и глаза его заискрились.

«Слышишь? Украина! Ага! На той Украине и нам с Галей выпало немного радости! Далеко отсюда, в Карпатах…

Карпаты, Карпаты! Ну и народ же там живет! Рядом немцы. Кругом стрельба. А они как только где соберутся, так — знай наших! — поют себе и поют свои песни.

Заночевали мы как-то в одном горном селе. Днем мы там неподалеку вышки нефтяные жгли. Гитлеровцам без нефти смерть. И гонялись они за нами как скаженные. Но крестьяне нам помогали. И проводниками были, и помощниками. В тот вечер собралось все село под огромными столетними дубами. Кругом в горах кострами нефтяные вышки полыхают. Зарево над Карпатами. Слышно, самолеты немецкие носятся. А тут и молодежь и старики песни поют.