Чтение онлайн

Он продолжал хмуро смотреть в землю.

— Говорят, сильно Москву бомбили… Федор Лукич обещал еще заехать?

— Обещал, обещал. Давай-ка мешок!

— Донесу.

— Давай, давай! Тяжелый! Хлеб?

Он кивнул, улыбнулся.

— Хлебушек!

Она с неожиданной легкостью вскинула за спину мешок и, не сгибаясь, пошла вперед.

Проводив их глазами, Базанов обернулся к Мите:

— Понятно?

Митя сдвинул на лоб пилотку, поскреб макушку.

— Местное население, товарищ старший лейтенант!

— Ну?

— Что «ну»? Повезло этому Федору Лукичу — такая невеста!

— Слыхал, немцы дорогу будут восстанавливать! Все совпадает. Вот что! А ты — «невеста»!

Базанов приподнялся, прислушался, огляделся по сторонам, встал.

— Видно, дом его где-то тут недалеко.

Митя перевернулся на спину, загляделся на белое от зноя небо, сладко зевнул.

— Старший, давай другое место для лагеря искать. А то вот видишь, ходит тут, да еще с дочкой…

— Другого места нет: слева болото, справа болото… Единственный подход к железной дороге…

Базанов присел на корточки, вытащил из планшета карту, стал сверяться. Решительно сказал:

— Собирай хворост, запалим костер. Здесь будем устраиваться.

С хворостом в лесу происходили странные вещи: там, где собирал Базанов, сухие ветки попадались кучами на каждом шагу, у Мити же под ногами сплошь мокрая гниль. Митя даже разозлился:

— А ты хитрец, Базанов! Выбрал себе сухое место!

Но стоило им поменяться местами, и сухие ветки мгновенно снова полезли в руки Базанову, а под ногами у Мити все та же мокрятина.

— Слушай, Базанов, ты уже все выбрал. Вчера же дождь прошел…

— Найдешь! — жестко сказал Базанов, укладывая пирамидку для костра.

Митя притащил охапку сырого хвороста.

— Подумать, неделю назад ходил в Москве по Арбату, а сегодня за тысячу километров в лесу… Хворост… Романтика!

Базанов молча выбросил всю принесенную Митей охапку и так же молча уставился на него. Митя жалобно улыбнулся и снова отправился за хворостом.

Над пирамидкой закурился дымок. Базанов пригнулся, слегка подул, и огонь разом ладно охватил пирамидку, весело затрещал.

Сражаясь со встречными кустами, Митя прорывался с уродливой, подагрической осиной. Подтянул ее к костру, сунул комлем в огонь, деловито отер руки.

— Пусть горит! — И с опаской поглядел на Базанова. Ободренный его молчанием, мечтательно заговорил: — А симпатичная девушка! Хотел бы я влюбиться в местную. Мне эти городские ох как надоели!..

— А тебе сколько лет стукнуло? — спросил Базанов, продолжая ладить костер.

— Мне? А что? Двадцать.

— Точно?

— Неполных.

— А точнее?

— Ну восемнадцать. С хвостиком, учти! — И, обидевшись не то на вопрос Базанова, не то на свой возраст, сердито выпалил: — А ты рохля!

Базанов с любопытством взглянул на него.

— Да, да. Это не я говорю, люди поопытнее говорят.

— Сочнев?

— Он. Только не передавай ему, что я сплетничал… Хотя говори, мне все равно!

— А тебе я тоже не нравлюсь?

— А что! — с отчаянной решимостью проговорил Митя. — Все думали, его командир старшим в группе поставит. Хотя он и лейтенант. Зато огонь! Не обижаешься?

Базанов пожал плечами.

— Обижаюсь.

Мите сделалось его жалко и захотелось утешить.

— А знаешь, может, это и правильно, с такой задачей, как нам дали, твой характер вполне сочетается — сидеть ждать, когда немцы починят дорогу, чтобы потом взорвать какой-то эшелончик и смотаться… Нет, я не к тому, что… Я к тому, что… — Митя густо покраснел.

Но в этот момент далеко в лесу показалась статная фигура Сочнева, в черной кубанке с красной лентой наискосок, с черным чубом над темными живыми глазами. Он шагал широко, не таясь. Оглядываясь назад, кричал:

— Очерет, давай всех сюда!

И оттуда, из глубины леса, кто-то отвечал с сильным украинским акцентом:

— В одну мить, товарищ лейтенант!

Рядом с Сочневым Базанов, со своей приземистой, мешковатой фигурой, с походкой вразвалочку, с привычкой держать голову набок, отчего казалось, что он всегда просит извинить его, с тихим голосом, проигрывал по всем статьям. Сочнев, поглядывая на него сверху вниз, посмеиваясь одними глазами, говорил особенно почтительно. И эта почтительность, видимо, была Базанову неприятна. Неприязненно глядя на пряжку трофейного пояса с орлом и свастикой, Базанов сухо отдавал распоряжения:

— Схожу на железку, сориентируюсь — останешься за меня.

— Само собой.

— Посты расставь сразу.

— Ясно.

— Один поставь с севера, — он показал на карте, — а другой…

— Минуточку, товарищ старший лейтенант! — прервал его Сочнев и не взглянув на карту. — Можно попросить попроще — на местности?

Базанов, не поднимая глаз, свертывая карту, коротко сказал:

— Один — со стороны хутора, другой — со стороны железной дороги.

— Человеческий разговор! А то карты, бумажки… Штабная канитель! А разведчик как действует? Если рядом начальство, он и в карту позиркает, и компасом покрутит. А потом выйдет на дорогу и у первой встречной бабки расспросит, куда идти. И порядок! — И он оглушительно захохотал, оглядываясь на Митю.

Базанов с невозмутимым лицом выждал, пока он отсмеется.

— И потише, обстановка неизвестна.

Он передвинул на грудь автомат и, не оглядываясь, вперевалочку пошел через лес.

А с противоположной стороны уже подходила группа — впереди Очерет, огромного роста, с пышными усами на мальчишеском лице, за ним шли две девушки с громоздкими рациями за плечами, далее следовали остальные — всего в группе было двенадцать человек. Вот худощавый парень на журавлиных ногах устроился у костра, стал выкладывать коробочки и пакетики из брезентовой сумки с красным крестом. Кто-то, звякая котелком, побежал искать воду. Двое стали помогать Мите собирать хворост. Сочнев, в центре, широко расставив ноги и выгибая грудь, с удовольствием командовал во весь голос:

— Располагайсь! Разговор шепотом! Харч на стол! Шевелись!

Когда Митя принес к костру очередную охапку хвороста, он поразился, как этот уголок леса, еще минуту назад дремучий, враждебный, полный угроз, сразу стал своим, домашним от этой человеческой суеты, негромких разговоров, от веселого покрикивания и понукания Сочнева. Мите ужасно нравились эти первые минуты привалов и устройства коротких стоянок, и то, что за полдня успеваешь привязаться к какой-нибудь корявой сосне, между корнями которой так удобно сидеть и чистить автомат, или к затянутому ряской бочажку, в котором полоскал портянки и потом, пока они сохли на солнце, любовался золотистыми искорками на зернистой темно-зеленой пленке, застывшей на поверхности воды. Потом он вспоминал привалы и стоянки по этой сосне, по бочажку, по невысокому холмику, поросшему орешником… Вспоминал всю жизнь.