Чтение онлайн

Приняв же, задал традиционный свой вопрос:

— Ну что, Людочка, ты все еще занята?

Он меня на «ты» уже звал, по-свойски.

— Василий Натанович, я не понимаю! — сказала я. — Мы же договаривались!

— В чем дело?

— Там у меня Фофан сидит!

— Кто?

— Ну, Фофанов этот!

— Евгений Павлович?

— Павлович, Павлович. Мы же договаривались!

— Не беспокойся, он не в редакции. Просто дефицит помещений. Он мой помощник.

— Вы все-таки взяли его своим помощником? — изумилась я.

— Почему бы и нет? Он обещал мне доказать свои способности. И доказал. Он хорошо помог мне. И, как выражается один мой знакомый, мне нужны люди, на непорядочность которых я могу полностью положиться!

Фраза, конечно, гениальная, крыть было нечем. Я собиралась уйти. Но Мрелашвили знаком попросил задержаться.

— И потом, Людмила Максимовна, — сказал он. — Я не исключаю возможности, что он будет время от времени печататься в газете.

— Хорошо. Но я буду давать его материалы, не меняя ни одной буквы, ни одной запятой!

— Это не ваша обязанность, а корректоров. И они справятся. Но главное не это. Главное: если ты не идешь мне навстречу, почему я должен идти навстречу тебе? Хочешь, завтра же этот самый, как ты его?..

— Фофан!

— Хочешь, завтра же или даже сегодня духу его не будет в редакции, и вообще ты его никогда больше не увидишь? Хочешь?

Я поняла. И сказала:

— Нет уж. Потерплю.

Он помолчал. И сказал уже без тени шутки, на полном серьезе:

— А тебе нравится работа?

— Пока да.

— Ты довольна окладом?

— Да.

Я насторожилась: понимала, что неспроста он задает эти вопросы. Так и оказалось.

— Тебе было бы жаль потерять эту работу и этот оклад?

— Конечно.

— А мне будет жаль потерять такого работника, — сказал Василий Натанович. — Видишь ли, Людочка, я не понимаю, зачем обманывать? Я узнал, ты совершенно не занята. У тебя были отношения с редактором газеты, откуда ты ушла. Потом еще по мелочам. Но в основном ты не занята. Ведь так?

(Это уже Фофан, Фофан поработал!)

— Ну, допустим.

— Зачем же ты обманывала?

— Я замужем, Василий Натанович!

— Ффэ! — сказал он с видом глубочайшей презрительности.

— И еще: почему вы так убеждены, что если я не занята, то должна вас с разбегу полюбить? Может, вы сначала спросите, нравитесь ли вы мне?

— А разве нет? — поразился он.

— Увы. Вы не в моем вкусе. Я люблю толстых рыхлых блондинов, а вы тонкий брюнет.

— Ххе! — оценил мой сомнительный юмор Мрелашвили.

— И даже если в моем вкусе, главное: не нравитесь вы мне, вот и все. И зачем я вам? У вас вон секретарша сидит — и молоденькая, и ноги метровые!

— Ффэ! — сказал Василий Натанович еще презрительней, чем о моем замужестве.

— Вы что, коллекционер? У вас не было такой женщины, как я? Не верю. Я высоко себя оцениваю, но сказать, что у меня необыкновенно оригинальная внешность, не могу.

— Как ты не понимаешь? — сказал Василий Натанович. — Как ты не понимаешь, что бывают человеческие чувства? У меня чувства, ты можешь это понять, нет?!

От волнения у него даже появился акцент, которого я раньше не замечала. То ли грузинский, то ли одесский, то ли вообще рязанский. Но он тут же взял себя в руки. Такие люди всякий разговор ведут, как деловой, и с деловой интонации стараются не сбиваться.

— Ты меня поняла? — спросил он.

— Конечно. Я буду искать себе работу.

— Почему?

— Потому что я не хочу за одну и ту же зарплату быть и редактором газеты, и любовницей ее спонсора.

— Почему за одну? — удивился он. — Две, три, десять! Назови!

— Вы меня покупаете?

Синева его подбородка стала серой.

— Вы меня оскорбляете! — сказал он заносчиво, официально (и опять с акцентом).

— Да? А мне показалось, что вы меня оскорбляете!

Разговор зашел в тупик.

— Ладно, — сказал он. — Идите и спокойно работайте. Будем держаться производственных отношений. Я не подлец какой-нибудь. Я силой женщин не беру.

— Спасибо, — поблагодарила я.

И ушла с тоской, понимая, что это не последний натиск с его стороны.

Что ж, дождусь второго и тут же, как говорят, пятки насолидолю.

Прошло несколько дней.

Работа шла своим чередом.

Раздражал только хохочущий, потный и с вечным перегаром Фофанов. Но хохотал он впустую: мои умные ребятки быстро раскусили его и брезгливо сторонились. Его это не смущало. На мое замечание о том, что у нас в редакции сухой закон, он ответил:

— А я в редакции и не пью, милейшая начальница. Что ж касается моего личного времени, это мое личное дело. Не так ли? И разве вы считаете меня членом редакции? Приятно!

Вскоре на моем столе оказался материал, подписанный его фамилией. Довольно острый, довольно желтый, в духе нашей газеты. И запятые, и буквы все были на месте. Кто ему сварганил эту статью, неизвестно, но придираться я не хотела, да и не имела, в сущности, оснований. Пришлось дать статью в номер.

Антон был грустен, я старалась с ним поменьше общаться. Но не удержалась и как-то в деловом разговоре, между слов, спросила (с искренним сочувствием, клянусь!):

— Ну что, Антоша, полегче? Может, останешься?

— Издеваться изволите? — ощерился он почти со злобой.

— Да нет. Извини.

— Извиняю.

Мне казалось, что в жизни настала черная полоса.

С мужем отношения были отчужденные, он смотрел как-то виновато, и это все больше убеждало меня, что я права в своих предположениях насчет девчушки. Ладно, сама не без греха. Затем: чувствовалась нависшая тень Василия Натановича. Затем: Фофан раздражал необычайно. Затем: сама газетная работа стала вдруг меня утомлять. Мне уже не казалось так весело, как раньше, выпускать желтоватое изданьице с легким налетом скандала.