Чтение онлайн

В пятнадцатилетнем возрасте Генрих Наваррский, все еще без мысли о престоле, оказался вовлеченным в гражданскую войну. Сама жизнь выдвинула его в лидеры партии кальвинистов. Дело в том, что сразу после смерти отца-католика Генрих вернулся к вере матери. К матери он относился трепетно, в одном из писем признавался, что не испытал большего горя, чем то, которое принесло ему известие о ее смерти в 1572 году.

А партии кальвинистов нужна была заметная фигура. Родственник правящего дома Валуа по мужской линии вполне годится на эту роль. Бунтующая, сепаратистски настроенная южная Франция готова была признать его своим лидером. В итоге он стал некоронованным королем Юга.

В 1568–1569 годах Генрих воюет вместе с официальными лидерами кальвинистов принцем Конде и адмиралом Колиньи. Несмотря на молодость, он проявляет себя хорошо. Ему было 17 лет в 1570 году, когда король Карл IX и адмирал Гаспар Колиньи подписали Сен-Жерменский мирный договор. Кальвинистам были предоставлены четыре города-крепости — Ла-Рошель, Монтобан, Коньяк и Ла-Шарите.

С 1572 года, после смерти матери, Генрих — король Наварры. Екатерина Медичи предпочитает крепить дружбу с наваррским домом и вспоминает свой давний план — брак между Генрихом и ее дочерью Маргаритой.

Сделать его членом семьи означает лишить кальвинистов лидера. Она надеется, что в нем возобладают родственные чувства, тем более что он вполне расположен к этому браку. В тот момент еще не было понятно, насколько не расположена к нему Маргарита.

Свадьба состоялась за 6 дней до трагедии Варфоломеевской ночи. Вскоре по улицам Парижа полились потоки крови. В других городах Франции тоже было массовое избиение, уничтожение гугенотов. Несколько месяцев после этого вода в реках Франции была отравлена и негодна для питья — столько попало туда крови и мертвой человеческой плоти.

Но спустя годы Маргарита Валуа вспоминала совсем не об этом: «Наша свадьба совершалась с таким триумфом и великолепием, как никакая другая. Король Наварры и его свита были в богатых и красивых одеяниях, а я по-королевски в бриллиантовой короне и горностаевой пелерине. Трен (т. е. шлейф) моего голубого платья несли три принцессы. Свадьба совершалась по обычаю, предусмотренному для дочерей Франции».

Брак этот юридически продлился 28 лет — до официального развода. А фактически, как свидетельствуют все очевидцы и специалисты, занимавшиеся этой эпохой, он, видимо, никогда не был осуществлен. Однажды Екатерина Медичи, обеспокоенная тем, что у Генриха есть при дворе возлюбленная, мадам де Сов, а у Маргариты — кавалер де ля Моль, сказала дочери: «Если ты хочешь, чтобы я призвала твоего мужа к порядку, то я заставлю его вести себя так, как положено супругу». Маргарита, по ее собственному признанию, ответила, что не хотела бы уподобляться той римлянке, которая сказала, что у ее мужа дурно пахнет изо рта. Ответ фигуральный, но внятный. И это о человеке, который, как Дон Жуан, покорил немыслимое количество красавиц! Все они были от него в восторге. Все, кроме законной жены.

Вот как писал о Генрихе ближайший друг и соратник, личный паж, а после министр финансов, путей сообщения, артиллерии герцог Сюлли: «Он был статным, сильным, дородным, имел хороший цвет лица и живые, приятные черты. Его обхождение было столь дружественным и привлекательным, что даже строгость и важность, которую иногда он употреблял, никогда не отнимали у него врожденного доброго и веселого выражения лица. Дамы обожали его манеры, его улыбки, он был балетоманом, обожал придворные балеты, любил итальянские комедии. Любил посмеяться, был равнодушен к собственной одежде». Он покровительствовал архитектуре. Его любимым развлечением была охота. Настоящая куртуазная фигура. И как драматична была его жизнь!

Ему не исполнилось и двадцати лет, когда чудовищные события Варфоломеевской ночи заставили его ради спасения жизни сменить веру. Жертвами резни стали многие гугеноты, приехавшие на свадебные торжества. Они парадно, пышно оделись (не так часто они бывали в Париже!) и вызвали крайнее раздражение у парижан, уже не первый год страдавших от гражданских войн. Боком вышло провинциальным еретикам их мелкое тщеславие!

Судя по всему, Екатериной Медичи и Карлом IX поначалу было задумано лишь несколько политических убийств: принца Конде, адмирала де Колиньи. Лидеры католиков тщательно к этому готовились. Но обернулось все массовой резней. Роль Карла IX в этих событиях до конца не ясна. Одни говорят, что он лично стрелял через окно по бегущим гугенотам, другие считают, что он в отчаянии прятался где-то в дальнем зале дворца.

Сцены Варфоломеевской ночи были столь ужасны, что навсегда стали символом страшной человеческой трагедии. Почему убивали детей? Очень прагматично. По действовавшим тогда законам, если не оставалось прямого наследника, все имущество переходило в казну.

Но для чего надо было, убив Колиньи, отрубать ему голову, полоскать в реке, дабы «очистить от кальвинизма», таскать ее по городу, а потом отправлять Римскому Папе? В этом было что-то иррациональное. Народ, раздраженный налогами, плохим снабжением, впал в безумие. Вот что пишет поэт Агриппа д’Обинье — очевидец, чудом вырвавшийся из Парижа: «Французы спятили! Им отказали разом и чувства, и душа, и разум».

Генрих, вынужденный, конечно без всякого желания, сменить веру на католическую, остался в Лувре заложником. Вероятно, лидеры католиков — король Карл IX и его мать Екатерина Медичи — почему-то решили, что выгоднее его сохранить. Может быть, как противовес Гизам.

То, что Генрих был именно пленником, а не свободным человеком, подтверждается многими фактами. Например, его заставили участвовать в усмирении Ля-Рошели. Эта крепость стала неофициальной столицей Конфедерации городов Юга, в создании которой Генрих участвовал как гугенот.

Теперь же двор принудил его участвовать в подавлении бунтующей Ля-Рошели. Заложник, к тому же морально раздавленный, — это очень ценно.

А самое мучительное, что он должен был сделать, — подписать указ о запрете протестантской веры в родном Беарне. Политика во все времена жестока, а в эту эпоху она жестока откровенно. Генриха заставили предать гасконцев и, может быть, навсегда потерять их симпатии. После этого Екатерина Медичи могла не опасаться его усиления. Он лишался опоры.

Генриху наверняка было очень трудно. Жизнь при французском дворе страшно его тяготила. К тому же в коридорах Лувра происходили страшные вещи. Очевидцы с ужасом отмечали развратные нравы французского двора. Один из иностранных дипломатов, употребив не вполне дипломатическое выражение, назвал Лувр публичным домом.

И вот в феврале 1576 года, после четырех лет жизни в положении заложника, Генрих Наваррский бежал из Парижа. Бежал во время королевской охоты. Это был план, продуманный и выполненный очень четко. Помогли хорошие сытые лошади, способные скакать быстро и далеко. Генриха, молодого, здорового и с раннего детства упражнявшегося в верховой езде, не смогли догнать.

Он бежал на родину. В Беарне его по-прежнему уважали, хотя его вероотступничество было для подданных тяжелым ударом. Прибыв в родные края, он сейчас же объявил, что возвращается к кальвинизму. Это сразу же вернуло ему ведущую позицию в религиозных войнах, которые полыхали во Франции. Ему было только 25 лет, но он выдвинулся на первые роли не только благодаря своему высокому происхождению, но и, прежде всего, благодаря природным лидерским качествами.

Религиозные войны традиционно делят на три этапа: первый — 1560–1580; второй — 1585–1596; и, наконец, третий — 1598 год, когда был принят Нантский эдикт.

Католики составляли большинство, а гугеноты — меньшинство. Взаимная ненависть участников этих столкновений постоянно усиливалась.

Ни правых, ни виноватых в этом конфликте и быть не могло.

Обе стороны, но особенно католики, активно искали внешних союзников. Гизы пошли на сотрудничество с испанцами, тем более что страной правил фанатичный католик король Филипп II. Во Франции появились испанские отряды. Со временем они вступили в Париж. Это придало войне совершенно новый характер.