Чтение онлайн

Обо всех этих явлениях открыто не говорили. Анализ состояния общества, по сути дела, не допускался. Новые социальные расслоения не изучались, а если рассматривались, то только маленькими группками исследователей, не имевших права обнародовать результаты своих исследований ни в печати, ни в университетских лекциях. Так возникал другой опасный парадокс: в обществе, претендующем на то, что оно обязано своим появлением такому идейному направлению, как марксизм, который и возник-то как научный анализ социальных структур, подобный анализ как раз и не проводился. Надо сказать, что этот парадокс не был характерен для далеких революционных и послереволюционных лет. Он появился 50 лет спустя в партии, утверждавшей, что именно анализ дает научное обоснование ее праву руководить страной [209] . На самом деле реальные проблемы общества утаивались. Поэтому советское общество все меньше понимало себя. Это будет одной из самых горьких констатации, которую придется сделать, когда наступит конец брежневской эпохе правления [210] .

Вместо анализа общества были предложены идеологические постулаты. Особым мастерством в подобных экзерсисах отличался Суслов, всегда остававшийся верховным жрецом государственной идеологии. Когда за рубежом высказывались сомнения в том, что о советском обществе можно говорить как о социалистическом, Суслов отвечал, что оно единственное и было «реальным социализмом». Внутри же страны распространялось утверждение, что наступила стадия «развитого социализма». Эта спорная концепция была выработана новыми руководителями в поддержку тезиса о том, что социальный организм общества был силен теперь «полной однородностью». Разработанные хранителями правящей идеологии, эти тезисы были изложены Брежневым в конце 60-х годов [211] . С той поры они стали неотъемлемой частью официальной доктрины. Но в отличие от успеха культурно-идеологических инициатив Сталина, эти так ни когда и не стали по-настоящему эффективными. К ним относились с безразличием, иногда с сарказмом: они стали символом невозможности для общества познать самое себя.

Появляется новая привилегия: доступ к информации. Получение и распространение данных в СССР, особенно в 30-е годы, находилось в исключительном ведении правительства. В 60-70-х годах их распространение значительно расширилось, однако по-прежнему на основе определенных критериев, установленных сверху. Больше людей получили на это право, но их отбор основывался на иерархии.

Официальное агентство — ТАСС — теперь публиковало не только новости, подвергшиеся цензуре, оно выпускало в свет и другие бюллетени, все более богатые информацией разного рода, но предназначенные по-прежнему для все более узкого круга людей. Издательство «Прогресс» переводило и печатало на русском языке иностранные книги, которые не продавались и изымались у тех, кто привозил их из-за границы без разрешения. Но эти пронумерованные и учтенные переводы выдавали читать лишь избранным, включенным в «специальный список». В библиотеках, даже самых известных, были закрытые для широкой публики отделы, так называемые спецхраны, куда имели доступ только научные работники, получавшие специальные разрешения [212] . Но даже такие ограниченные источники информации, предназначенные в основном для руководителей, были полезны, поскольку через них хотя бы на уровне правящих групп распространялись прежде запрещенные сведения. Даже высшие руководители имели возможность только таким образом ознакомиться с анализом советского общества и историческими исследованиями, написанными за пределами СССР. Для них это был шаг вперед. Для остальных — оскорбительная дискриминация.

С другой стороны, надзор за информацией в обстановке, когда ее распространение увеличивалось в геометрической прогрессии, оказывался малоэффективным. Выезжающие за рубеж в любом случае получали доступ к информации. Люди, знающие иностранные языки, тоже могли получить ее. Иностранная коммунистическая печать приходила в СССР и была информационно богаче советской. Слушались зарубежные радиостанции. С момента вторжения в Чехословакию эти передачи глушились, особенно те, которые шли на русском языке, но это стоило больших денег и к тому же распространяемые этими станциями новости все равно доходили до той аудитории, которой они были адресованы. В общем, система сделалась столь запутанной, сколь и бесполезной.

Дискриминация в плане распространения информации усугублялась той многозначительностью, которую сохраняла секретность в советском быту. Любое государство определенную часть своей деятельности держит в секрете. Но еще со времен Сталина засекреченность в СССР была раздута сверх всякой меры. Были секреты государственные, партийные, экономические, военные, и все они распространялись на большую часть жизни. Развилась, как говорят, мания. Цель секретности заключалась в том, чтобы скрыть, особенно от заграницы, но также и от собственных граждан, внутренние недостатки, которые, как мы видим, имелись во всех областях и делали Советский Союз более уязвимым, чем можно было предположить в отношении «сверхдержавы». Однако скрывать удавалось все труднее. За границей в эти годы получали все более ясное представление о советском обществе. Многие страны обзавелись специальными средствами для этого. Становилось понятно, что секретность — скорее признак слабости, нежели силы [213] , и если секретность наносила вред, то от нее прежде всего страдали советские люди.

Секретность привела к разделению общества на «отсеки», которым трудно было общаться друг с другом. Отсюда возникали трудности даже при проведении переговоров по разоружению с иностранными державами. Советские военные представители, почитавшие себя ревностными хранителями имевшейся у них секретной информации, упорно не хотели делиться ею со своими коллегами-дипломатами, не говоря уже о союзниках. Хотя потом эту же самую информацию они неизбежно должны были обсуждать со своими иностранными партнерами [214] . Но наихудшими последствиями это оборачивалось для самой страны. Наиболее важные научные открытия, которыми могла гордиться советская наука, делались преимущественно в приоритетной области, в области обороны, либо так или иначе были связаны с военными интересами. Секретность, их окружавшая, была железной, поэтому использование подобных открытий в гражданских отраслях было сведено к минимуму, и во всяком случае они использовались в гораздо меньшей степени, чем это удавалось американским конкурентам [215] .

Тут затрагивается одна из самых глубинных структурных причин несостоявшейся научно-технической революции, породившей столько пагубных разочарований в советском обществе. Одним из опорных столпов этой революции было быстрое распространение информации. Нельзя было блокировать одно и преуспеть в другом. На это обращали особое внимание критики режима внутри страны. Немало тому примеров давала повседневная жизнь. Низкой была отдача от распространения копировальных аппаратов, так как доступ к ним был ограничен и строго регламентировался из опасения, что новые машины могут быть использованы для распространения «самиздата», как и происходило на самом деле. Под вопросом оказывались выгоды от растущих обменов с иностранными учеными, поскольку потом эти контакты ставились в зависимость от политических соображений или просто полицейских указаний. То же самое можно сказать и о допуске к специальным зарубежным публикациям, попадавшим к заинтересованным лицам, лишь пропущенным через цензурное сито [216] . Система телефонной связи, как и система коммуникаций в целом, была одной из самых отсталых, и по сравнению с Америкой разрыв в этой области был катастрофическим; при этом возможности исправить положение оставались ничтожными, если учесть, что даже в таких крупных городах, как Москва и Ленинград, по загадочным причинам не публиковались обычные справочники абонентов телефонной сети [217] .

Единственным результатом научно-технической революции было увеличение числа научно-исследовательских институтов. Это явление было сопряжено скорее с социальными, нежели с производительными последствиями. В статистических данных, имевшихся в распоряжении Политбюро, указывалось, что число научных сотрудников составляет 6 млн. человек — цифра огромная, может быть, и искусственно раздутая (по крайней мере, так полагал Горбачев) [218] . Во всяком случае, считалось, что научных сотрудников в СССР гораздо больше, чем в США, по крайней мере вдвое больше. Однако диспропорция в результатах, судя хотя бы по числу полученных Нобелевских премий или признанных и проданных за рубеж патентов, была невероятной: 1 к 30 в пользу американцев [219] (не считая естественных наук и технологий). Что касается социальных наук, то здесь картина была еще менее утешительной. При этом едва ли можно установить, насколько это зависело от низкой производительности отдельных исследователей и насколько — от системы контроля, запретов, табу, мешавших их работе. В действительности одно влияло на другое.

В годы снижающейся социальной мобильности работа исследователя была скорее знаком отличия, привилегией, полученной благодаря престижной профессии. В этом — одна из основных причин раздутости исследовательского аппарата до чудовищных размеров. Наблюдалась миграция кадров в академические институты. Получение научного звания было важно даже с точки зрения политической или административной карьеры, являясь скорее неким свидетельством продвижения по социальной лестнице, нежели признанием научных заслуг [220] . В кругах интеллигенции и в кругах самой партии зарождался, таким образом, новый, многочисленный и влиятельный социальный слой, пока еще связанный с официальной идеологией, практически невостребованный, хотя и прилично оплачиваемый, и все же недовольный, нередко испытывающий комплексы, особенно во взаимоотношениях с иностранными коллегами. Верность существующей политической системе, которая, что ни говори, его кормила, вытеснялась недовольством. В научных кругах более, чем где-либо, были чувствительны к срыву объявленной, но несостоявшейся научно-технической революции. Один из выдающихся представителей этих кругов оценил ситуацию на рубеже 70-х и 80-х годов как «катастрофическую» [221] . Ощущение краха распространялось и среди других правящих или привилегированных групп общества, не исключая и самой коммунистической партии. Именно один из ее руководителей, не очень склонный к критике брежневского правительства, с горечью написал: «Развитые страны мира в семидесятых годах осуществляли переход к новому этапу научно-технической революции. Мы же ее проиграли». Этот же автор оценил это поражение как «фатальное» для «последующего развития страны» [222] . Брежневское руководство многое поставило на карту: технологическое соревнование подавалось как один из аспектов «классовой борьбы между двумя системами» [223] . В него были вложены огромные средства. Брежнев лично, как мы помним, противопоставил косыгинским реформам концепцию экономики, «управляемой» по-прежнему из центра благодаря распространяющейся на всю территорию Советского Союза сети взаимосвязанных координаторов. Идея АСУ, или «автоматизированной системы управления», была выдвинута киевским академиком Глушковым и возглавляемым им институтом кибернетики. Десятки других научных центров работали над этим проектом, на него были затрачены многие миллиарды рублей, но все оказалось бесполезным. Во второй половине 70-х годов идея была негласно отложена в сторону [224] . Поражение было, ко всему прочему, результатом неправильно выбранной начальной концепции технического прогресса. Но никто не отваживался признать это. Всеобщее разочарование из-за отсутствия сколь-либо ощутимых результатов выливалось в сомнение относительно дееспособности брежневской верхушки или, более того, «системы» в целом.

6. XXV съезд... — Т. I. — С. 78-79; Smith H. Op. cit. — P. 86.

Политическая жизнь в брежневские годы тоже не была застойной. При том, что она не соответствовала эволюционному процессу и развитию общества, в ней были свои новшества. Они не миновали даже коммунистическую партию, олицетворявшую не только порядок руководства страной, но также главный, хотя теперь уже и не единственный центр политической деятельности.

Основными участниками возникшего в верхах противостояния, сведения о котором носили тогда смутный характер, стала группа руководителей, сделавших карьеру в комсомоле. Им, 40-50-летним, казалось, что близится их время. Брежнева они рассматривали как промежуточную фигуру. «Слишком торопились» [225] , — скажет потом Косыгин. Они внесли свою лепту в смещение Хрущева, и их участие во многом определило успех операции, поскольку они держали в руках контроль над политической полицией.