Чтение онлайн

Главным деятелем группы был Александр Шелепин — пожалуй, самая загадочная фигура того периода. В середине 60-х годов он сосредоточил в своих руках огромную власть и, несомненно, рассчитывал захватить еще больше. В то время, особенно в среде интеллигенции, откуда, впрочем, он и сам происходил, о нем сложилось мнение как о «неосталинисте», стремящемся поставить общество «на место» путем самых авторитарных методов и склонном искать примирения с маоистским Китаем, даже если это повлечет новые столкновения с Западом. Но в этом портрете уже тогда чувствовалось влияние Андропова, почти сверстника и основного его соперника. Фактически если в чем-то политическая позиция Шелепина и отличалась от андроповской, то лишь требованием более жесткой дисциплины, большей эффективности, а в области внешней политики — стремлением акцентироваться на Китае [226] .

Умея маневрировать, Брежнев смог сделать так, что конфликты не приобрели слишком явной политической окраски. Люди из окружения Шелепина отстранялись от должностей скорее по рабочим, нежели политическим мотивам. Секретарь московской партийной организации Егорычев лишился своего поста в 1967 году в связи с арабо-израильской войной за критику той части военных мероприятий, которая касалась противовоздушной обороны столицы [227] . Глава КГБ Семичастный был заменен за то, что в 1967 году не сумел воспрепятствовать бегству за границу дочери Сталина Светланы Аллилуевой [228] . Место Семичастного занял Андропов. Других незаметно передвинули на второстепенные должности, так что это не вызвало интереса за пределами самого узкого круга аппаратчиков. В ходе этих операций Брежнев так или иначе смог заручиться поддержкой и других старых и влиятельных руководителей, таких как Косыгин и Суслов. Шелепин был выведен из состава Политбюро и снят с основных постов в 1975 году, когда его политическое влияние давно уже ослабло. С его поражением целый отряд молодых претендентов постепенно был задвинут в угол, где и оставался долгие годы. Лишенное возможности естественного обновления, руководство партии и страны гарантировало себе стабильность, конечно завидную, но сопровождающуюся неуклонным старением.

Действия Брежнева, по крайней мере поначалу, не были вне дискуссий. Когда в 1969 году он начал публично критиковать положение дел в экономике, находящейся в компетенции Косыгина [229] , эта критика еще вызывала протесты со стороны некоторых его старых коллег по Политбюро. Но Брежнев сумел показать, что он заручился поддержкой военного руководства, и противостояние, оставшееся, впрочем, в тайне, разрешилось в его пользу [230] . Этот эпизод знаменателен не только с точки зрения становления власти Брежнева. Второй раз в истории КПСС случалось так, что для достижения равновесия в верхах партии необходимо было заручиться поддержкой военачальников. Впервые такое произошло в 1957 году, когда маршал Жуков поддержал Хрущева в его борьбе против группировки Молотова. Спустя некоторое время Хрущев попытался поставить военных на место, отделавшись от того же Жукова [231] . Брежнев не имел подобных намерений да и не был в состоянии сделать то же. Хотя было бы преувеличением утверждать, что благодаря Брежневу военные были избавлены от опеки политической власти, сохранявшейся над ними в ходе всей советской истории. Верно, однако, и то, что обращение Брежнева за поддержкой к армии было свидетельством ее возрастающего влияния, приобретенного, впрочем, благодаря важности задач, выполняемых ею в области внешней политики СССР.

После этого эпизода в начале 70-х годов положение Брежнева на вершине власти стало еще более устойчивым. Он взял на себя руководство и внешней политикой: иностранные партнеры не замедлили отметить это обстоятельство [232] . В 1971 году XXIV съезд КПСС засвидетельствовал его абсолютное преобладание в рамках коллегиального руководства. Однако при нем коллективные органы власти сохраняли не только формальное значение. Прежде всего это относилось к Политбюро ЦК КПСС, которое в годы правления Брежнева собиралось регулярно каждый четверг. Меняется, однако, сам облик Политбюро. Изменение становится явным в 1973 году, когда в этот ограниченный по своему составу орган (после XXIV съезда партии — 15 членов и 6 кандидатов в члены Политбюро) были введены главы трех министерств — иностранных дел, обороны и КГБ: Громыко, Гречко и Андропов. Случалось и раньше, что главы этих учреждений входили в Политбюро, но всегда как партийные деятели, а не по должностным обязанностям. На сей раз процедура была обратной: все они были выдвинуты именно как главы важнейших учреждений государства, в рамках которых каждый из них и отличился. Из политической олигархии Политбюро все более превращается в некий государственный орган.

Даже если последнее слово всегда было за Брежневым, Политбюро в годы его правления оставалось реально правящим собранием, с мнением которого ему приходилось считаться. Обсуждения здесь не были формальными, как на съездах и Пленумах Центрального Комитета. ЦК партии все больше становится похожим на партийный парламент, способный лишь ратифицировать решения, принятые в более высокой инстанции. С другой стороны, именно с XXIV съезда партии в 1971 году начинается серия брежневских съездов (XXV — в 1976 г. и XXVI — в 1981 г.) — грандиозных триумфальных парадов, лишенных политического содержания. В Политбюро же сохраняется реальное столкновение мнений. Но коллизии здесь происходили не столько по поводу перспектив политики, сколько в связи с запросами и предложениями крупных государственных структур и различных рабочих подразделений партии, выразителями которых были отдельные составляющие этого организма. Брежнев был верховным судьей, но он тоже должен был принимать во внимание баланс сил в этой инстанции, становившейся все более похожей на арбитражную и компенсационную палату для разрешения споров, возникающих при столкновении интересов.

Нечто подобное наблюдалось даже не столько в самом Центральном Комитете, сколько среди служащих его громадного аппарата, основного среди всех других аппаратов советского государства. Его отделы были отображением различных взглядов и требований. Между ними были немалые расхождения. Иностранные исследователи, используя заимствованный в западной социологии термин, описали это явление как соперничество между «группами давления» [233] . Независимо от того, верно или неверно такое определение, важно, что споры между теми, кто стоял на различных позициях, никогда не выходили на уровень подлинной, достойной политической дискуссии. Они низводились до жесткого соперничества между бюрократическими группами, главным совокупным воплощением которых в какой-то степени выступало само Политбюро.

Однако процесс, развитию которого суждено было иметь наибольшие последствия, происходил вовсе не в центре государства-партии, а скорее на его периферии. Речь идет о все возрастающем влиянии секретарей обкомов. Эти малоприметные на сторонний взгляд люди неоднократно выступали на первый план советской истории именно по причине своего рода отождествления государства и партии. Так было на рубеже 20-х и 30-х годов, когда секретари обкомов играли роль основных зачинщиков сталинского «поворота», пока Сталин, увидев в их влиянии основную угрозу своей власти и своей политике, не сделал их объектом массовых репрессий [234] . Они снова взошли на вершину власти при Хрущеве, старавшемся контролировать их, бичуя своей критикой и часто прибегая к заменам. Брежнев понял, насколько важна их поддержка, и умело воспользовался ею в момент смещения Хрущева. Секретари обкомов были вознаграждены за это, и брежневская стабильность была для них наиболее выгодной. Уверенные, что надолго останутся на своих местах, если не будут впутываться в крупные неприятности, секретари обкомов чувствовали себя хозяевами, обладающими широкой властью. За это они были благодарны Брежневу, многократно выражая на съездах признательность за «доверие к руководящим кадрам» и за «благоприятную атмосферу», позволяющую им «хорошо работать» [235] .

В совокупности секретари обкомов составляли самую влиятельную группу в ЦК КПСС [236] . Как показали события послесталинской истории, этот аппарат, пусть и не принимавший решений, а максимум их утверждавший, в случае более глубоких политических конфликтов призван был играть решающую роль, будучи если не в повседневных делах, то по крайней мере по статусу высшим органом партии-государства. Ни военные, ни дипломаты, ни хозяйственники, хранители идеологических ценностей, также представленные в ЦК, не были так многочисленны, как секретари обкомов. Конечно, было бы неверным полагать, будто одни они принимались в расчет. Были в Москве фигуры, обладавшие властью более значительной и менее подконтрольной. Один из наиболее впечатляющих, хотя и малоизвестных примеров тому — министр атомной промышленности Славский [237] . Но даже такие влиятельнейшие лица весили меньше, нежели совокупность секретарей обкомов в рамках бескрайнего государства, где центральная власть, пусть авторитарная или даже деспотическая, не в состоянии держать в руках страну без сети своих представителей на периферии. Брежнев, сознавая их значение, заботливо взращивал своих областных секретарей. Он был очень внимателен в их выборе и продвижении. Он звонил им по меньшей мере раз в неделю, пусть даже для чисто формальных бесед [238] (занятие не из легких, если учесть, что речь шла о сотне человек; занятие, которое лучше всех прочих характеризует представление Брежнева о своей роли на вершине власти).

Уже в то время возвышение секретарей обкомов привлекло интерес наиболее внимательных западных исследователей и наблюдателей, которые тем не менее не уловили всей важности происходящего [239] . «Советскими префектами» назвал их американский историк, с большим интересом изучавший это явление. Таким определением можно удовлетвориться лишь отчасти. Ведь речь шла не о простых чиновниках. Они могли быть хорошими или плохими, честными или коррумпированными, деспотичными или терпимыми, но в рамках советской системы они оставались политическими руководителями. Они руководили областями, которые если не по количеству населения, то по территории значительно превосходили большинство европейских государств. Их судьба, несомненно, зависела от умения поддерживать хорошие отношения с центральной властью, и прежде всего с Генеральным секретарем партии, но также и от сноровки в решении проблем во вверенных им областях. В конечном счете от них зависело управление на местах. Но все же секретари обкомов были не столько администраторами, сколько руководителями, которые должны были учитывать социальные реалии, экономические интересы, политические силы, проявляющиеся на территории их областей. Не случайно из их рядов вышли все главные участники жестокой борьбы, развернувшейся после Брежнева и Горбачева и разорвавшей СССР на части: это и Ельцин, и Лигачев, и Шеварднадзе и многие другие, вплоть до глав отдельных республик, на которые распался Союз.

Несмотря на унаследованную от Сталина чрезвычайную централизацию советского государства, местные руководители могли умом и хитростью обеспечить себе определенные возможности для инициативы, если не самостоятельность. Как расскажет потом один из них, делалось это под предлогом проведения неких «экспериментов», в то время разрешенных и даже в какой-то мере пользовавшихся поддержкой [240] . Пост секретаря обкома находился на скрещении требований верхов и реальных нужд страны: этим и определялось его значение. Большая часть времени и энергии руководителей этого уровня тратилась на то, чтобы выцарапать у центра финансовые средства, капиталовложения, строительные площадки, заводы, школы — все, что может быть употреблено для общественной пользы либо просто для престижа. Подчиненные Москве, но нередко страдающие от этой опеки, они, как это понял в свое время Сталин, представляли собой, кроме прочего, потенциальный источник противостояния. Среди секретарей обкомов росло недовольство московской бюрократией. Для определения чиновников Центрального Комитета партии секретарями обкомов использовался (причем не менее, чем московской интеллигенцией) пренебрежительный термин «аппаратчики» [241] . Эти симптомы не могли не обращать на себя внимания, поскольку они развивались при увеличении числа тех, кто так или иначе был вовлечен в управление государственными делами. Как тогда было подсчитано, речь шла о миллионах, что позволяло без преувеличения говорить об определенном «распространении» и даже «социализации» власти, от чего недемократический характер ее становился еще более вопиющим [242] .

Эти явления, хотя и наблюдались повсеместно, приобретали особое значение в союзных республиках СССР. Последние, несмотря на все ограничения их реальной власти, представляли собой нечто большее, нежели просто области России. Речь шла о структурах, где народы приобретали опыт в организации собственного государства. Безусловно, опыт, сведенный к минимуму, но для большинства народов это был первый опыт такого рода в их истории. В соответствии с установившейся и соблюдаемой традицией секретари союзных республик принадлежали к основной народности — той, что давала наименование республике. Зарубежные исследователи недооценили значение этого обстоятельства, делая упор на то, что второй секретарь (заместитель) почти всегда был русским. Это тоже верно. Но все же русский оставался всегда в положении подчиненного. Почти никогда не случалось, что он становился первым [243] .