Чтение онлайн

Софи поморщилась, почувствовав волну острой боли. Он нахмурился, и она поняла: он подумал, будто она с ним не согласна. Надо сказать ему сейчас, какая разница. Вся эта история с котом – какая-то глупость. Сейчас, по прошествии получаса, она уже удивлялась, вспоминая свой ужас и чувство стыда.

– Кот меня оцарапал, – сказала она.

Он тут же встал и обошел вокруг стола.

– Позволь, я взгляну.

Она подняла руку. Было больно. Он коснулся нежно и обеспокоенно. У нее мелькнула мысль, что Отто рад выказать сочувствие лишь потому, что кот подтвердил правоту мужа насчет бродячих животных.

– Ты ее промыла? Помазала чем-нибудь?

– Да, да, – нетерпеливо ответила она, глядя, как кровь просачивается сквозь салфетку, и думая, что, если бы кровотечение прекратилось, то и говорить было бы не о чем.

– Мне жаль, дорогая. Но кормить кота изначально была плохая идея.

– Нет, не была.

– Тебе больно?

– Немного. Как укус комара.

– Постарайся не трогать руку какое-то время. Почитай газету.

Он убрал со стола, поставил тарелки в посудомоечную машину, переложил остатки печени в контейнер и замочил горшочек. Прибираясь, он время от времени оглядывался на Софи, которая сидела очень прямо, газета на коленях. Он был странно тронут ее необычной неподвижностью. Она как будто к чему-то прислушивалась, чего-то ждала.

Софи сидела в гостиной и смотрела на первую полосу газеты. В руке начало пульсировать. Это всего лишь рука, говорила она себе, но чувствовала, что каким-то необъяснимым образом это повлияло на всё ее тело. Как будто она была смертельно ранена.

В гостиную зашел Отто.

– Что ты наденешь? – спросил он радостно.

– Платье Пуччи, – ответила она, – хотя мне кажется, я слишком поправилась, чтобы его носить. – Она встала. – Отто, почему он меня укусил? Я его гладила.

– Ты же сказала, что он тебя оцарапал.

– Это неважно… Почему он это сделал?

Они подошли к лестнице. Сквозь стеклянный с пузырьками викторианский шар, свисавший с потолка, струился мягкий маслянистый свет и сверкал на перилах из красного дерева. Они с Отто трудились целую неделю, снимая старую черную краску с перил. Это первое, что они сделали, когда купили этот дом.

– Потому что он зверь, – сказал он. – Потому что ему от тебя нужна была только еда.

Он поставил ногу на первую ступеньку и сказал, вроде как раздумывая вслух:

– Одному мне будет лучше.

– У тебя всегда были собственные клиенты, – раздраженно проговорила она, сжимая и разжимая свою пораненную руку. – Не понимаю, почему вы не можете продолжать работать вместе.

– Сплошная мелодрама… Я не могу так жить. А он без нее не может. Если я не с ним, то я против него. Я не отрицаю, многим сейчас непросто. И не утверждаю, что в мире есть хоть какая-то справедливость. Но я знаю Чарли. Он использует этих людей и их проблемы. Он просто не хочет остаться за бортом. А я хочу остаться за бортом. Ох… всему когда-то приходит конец. Мы сделали друг для друга всё, что могли. Правда в том, что он мне больше не нравится.

– Интересно, как он себя чувствует?

– Как Пол Муни [2] , защитник сирых и убогих. Таких адвокатов не существует в природе. Помнишь? Все эти фильмы 30-х годов? Молодые врачи и адвокаты отправляются в захолустье и просвещают всю эту деревенщину?

– Пол Муни! Чарли прав, – сказала она, – ты из прошлого века.

– Так и есть.

– Но Чарли не плохой! – воскликнула она.

– Я не говорил, что он плохой. Он безответственный, тщеславный и истеричный. Это не значит, что он плохой.

– Безответственный! Что значит безответственный?

– Замолчи! – сказал Отто. И обнял ее.

– Осторожно! – сказала она. – Я тебя кровью испачкаю!

Не дойдя до нижней ступеньки, Отто по привычке остановился и оглянулся на свой дом. Его тянуло обратно. Он жаждал открыть дверь, которую только что запер, чтобы застать дом пустым. Он подумал, что это чувство немного похоже на желание присутствовать на собственных похоронах.

В квартале Бентвудов каждый дом за редким исключением занимала одна семья. Здания последней трети девятнадцатого века были построены из кирпича или бурого песчаника. Кое-где проглядывал голый кирпич, и этот матово-розовый румянец на стенах привносил дух античной безмятежности. Окна гостиных выходили на улицу, в большинстве – белели жалюзи. В тех домах, где хозяева пока не могли их себе позволить, ткань скрывала от посторонних глаз жизнь за новыми стеклопакетами. Эти отрезы ткани, хотя и были временной мерой, имели определенный стиль, отражали своего рода заблаговременность и вкус и были совсем не похожи на те лохмотья, которые свисали из окон трущоб. Хозяева домов на этой улице жаждали признания своего превосходства – мол, они-то понимают, что важно в этом мире, и знают путь к желаемому – извилистый и требующий терпения.

Один многоквартирный дом еще оставался, но девять его арендаторов жили очень тихо, почти украдкой, как последние члены иностранного анклава, которые со дня на день ожидают депортации.

Бельмом на глазу для всех соседей был дом, облицованный желтой плиткой. Ответственной за такое безвкусие считалась итальянская семья, которая жила в этом квартале в его худшие времена и в конце концов съехала на следующий же день, как был разбит последний уличный фонарь.

На кленах, которые в прошлом году высадила ассоциация жильцов, набухали почки. Но полноценное освещение на улице еще не восстановили, и, несмотря на телефонные звонки, письма, петиции в мэрию и отделение полиции, полицейские сюда почти не заглядывали, разве что проезжали мимо на патрульной машине по дороге в трущобы. Ночью улица выглядела спокойной и серьезной, как будто пыталась стать лучше в темноте.

Везде валялся мусор – волна, которая накатила, но не совсем отступила. Пивные банки и бутылки из-под алкоголя, конфетные фантики, смятые сигаретные пачки, рваные упаковки от стирального порошка, тряпки, газеты, бигуди, веревки, пластиковые бутылки, по ботинку тут и там, собачьи экскременты. Однажды, с отвращением глядя на тротуар перед домом, Отто сказал, что никакая собака не могла оставить это.

– Как думаешь, они приходят сюда гадить по ночам? – спросил он Софи.

Она промолчала и только искоса, посмеиваясь, взглянула на него. Вот бы он обалдел, подумала Софи, расскажи она в ответ, что в детстве вместе с друзьями развлекалась опорожняя кишечник (так говорила ее мать) на свежем воздухе, пока всю компашку не застукали на корточках под кустом сирени. Софи на час заперли в ванной, чтобы, как выразилась ее мать, она внимательно изучила сосуд, предназначенный для отправления подобных нужд.

Гольштейны жили в Бруклин-Хайтс на Генри-стрит, в десяти кварталах от Бентвудов. Отто решил не брать машину, чтоб не потерять парковочное место у дома, и пусть Софи не очень хотелось идти пешком – ее подташнивало, – она не стала настаивать на автомобильной поездке. Отто подумает, что последствия кошачьего укуса гораздо серьезнее, чем на самом деле. Лучше не преувеличивать, себе дороже. И за свою глупость она заслуживает хотя бы маленького наказания.

– Почему они всё бросают на землю? – со злостью спросил Отто.