Чтение онлайн

– Повсюду эта упаковка. Оберточное бешенство.

– Это просто провокация. Вчера я наблюдал, как один цветной пнул мусорный бак. Тот выкатился на улицу, а он уперся руки в боки и захохотал. А сегодня утром я видел, как мужик, у которого из окна вечно свисает одеяло, помочился из окна на двор, стоя на кровати.

Медленно проехала машина; стекло опустилось, из окна высунулась рука и мягко отпустила смятую бумажную салфетку. Софи рассмеялась.

– Американцы, – пробормотал Отто, – тихонько раскидывают свое дерьмо, где бы ни оказались.

Они пересекли Атлантик-авеню и направились на запад, проходя мимо арабских магазинов, витрины которых похвалялись кожаными диванами и кальянами, и арабских пекарен, пахнущих кунжутной пастой. Тонкий восточный вопль вырвался из магазина размером не больше шкафа. Внутри трое мужчин уставились на проигрыватель пластинок с ручным приводом. Софи остановилась у иорданского ресторана, где только на прошлой неделе Бентвуды ужинали с Чарли Расселом и его женой. Сквозь осыпающиеся золотые буквы на стекле она видела столик, за которым они сидели.

– Как же так? В тот вечер все казались такими дружелюбными, – тихо сказала она.

– Так и было. Когда мы решили прекратить партнерство, разговаривали дружелюбней некуда. Но на этой неделе…

– Конечно, вы никогда не были полностью во всем согласны, но всё ведь шло нормально.

– Да, согласия не было.

Внезапно она вскрикнула и взмахнула рукой.

– Что такое? – спросил он.

– Ты задел ее.

Они остановились под фонарем, Отто притянул ее руку, осматривая.

– Опухла, – сказал он. – Выглядит ужасно.

– Ничего страшного, просто чувствительная.

Кровотечение остановилось, но края раны набухли.

– Я думаю, тебе нужно сходить к врачу. Сделать хотя бы прививку от столбняка.

– В каком смысле «хотя бы»? – раздраженно воскликнула она.

– Да прекрати уже так себя вести.

Они свернули на Генри-стрит. Отто с удовольствием отметил, что здесь мусора было не меньше, чем у них в квартале. Он бы не стал покупать дом в Хайтс… чудовищно раздутые цены, улыбочки продажников в пыльных осыпающихся комнатах, «только представьте, во что вы сможете превратить эту деревянную отделку!» – все понимают, что это уловка, попытка распалить жадность, животную жадность, хватай, пока можешь, цена в изящном кружеве приятных слов, ипотека как прогрессирующая болезнь, «я живу в Хайтс». Само собой, квартал Бентвудов был того же уровня, но Отто отчаянно боялся, что спекулянты теперь рассматривают их собственность как второсортную. Отто ненавидел риелторов, ненавидел их грязные судебные тяжбы. Это было единственное, по поводу чего они с Чарли сходились во мнениях. Он вздохнул, вспоминая копа, который на прошлой неделе зашел проверить их регистрацию как избирателей и сказал Отто: «Этот район взял себя в руки, совсем не похож на то, что было здесь два года назад. Вы, ребята, молодцы!» И Отто испытал убийственное удовлетворение.

– О чем ты вздыхаешь? – спросила Софи.

– Не знаю.

Бентвуды зарабатывали много. У них не было детей, и, поскольку им обоим недавно перевалило за сорок (Софи была на два месяца старше Отто), они их и не ждали. Они могли купить практически всё, что хотели. У них был седан «Мерседес-Бенц» и дом на Лонг-Айленде – в долгосрочную ипотеку, которая совсем не обременяла. Он стоял на лугу недалеко от деревни Флиндерс. Как и их бруклинский дом, он был небольшим, но на век старше. За ремонт Отто заплатил наличными из накоплений. Через семь лет он будет полностью принадлежать им, и за всё это время тут выдалось лишь одно неприятное лето. Тогда трое геев арендовали амбар неподалеку и слушали записи Джуди Гарленд ночи напролет. Они ставили свой портативный проигрыватель в цементную купальню для птиц на старом коровьем пастбище. И при лунном свете в тумане над лугом разносился голос Джуди Гарленд, бухая по голове Отто, как кулак в доспехах. В том же сентябре он выкупил амбар. Когда-нибудь он превратит его в гостевой дом. Сейчас там живет парусная лодка, которой они владели на двоих с Чарли Расселом.

– Я думаю, что просто отдам лодку Чарли, – проговорил он, пока они поднимались по ступенькам к двери Гольштейнов. – Я даже не помню, сколько денег каждый из нас в нее вложил.

– Где он собирается на ней ходить? – спросила Софи. – В Бауэри [3] ?

Это из-за чертова укуса она такая нервная, думал он, а когда она нервничает, ее самое ценное качество – уравновешенность – пропадает. Она вся как будто сжалась физически. Он нажал на звонок под солидной черной пластиной с надписью «ДОКТОР МАЙРОН ГОЛЬШТЕЙН». Он хоть и психоаналитик, но должен что-то знать об укусах животных, сказал ей Отто, но Софи ответила, мол, не хочет лишнего внимания. Уже стало получше.

– Пожалуйста, не поднимай эту тему. Просто скажи, что я хотела бы уйти пораньше…

Дверь открылась.

В бриллиантовом свете бра в гостиной Фло Гольштейн бродило множество народу, словно в разгар распродажи. С полувзгляда Софи вычислила среди этого множества тех, кто оказался в доме впервые. Эти немногие исподтишка разглядывали мебель и картины. Ни одной копии – настоящий Мис ван дер Роэ, настоящая королева Анна, настоящие Матисс и Готтлиб.

Фло спродюсировала два успешных мюзикла. Пациентами Майка Гольштейна были преимущественно писатели и художники. Софи он нравился. Отто говорил, что Майк страдает от культурного отчаяния. «Он ненавидит собственное ремесло, – говорил Отто. – Он как кинозвездулька, объявляющая, что изучает философию в Калифорнийском университете».

Софи почувствовала – ее лицо обняли сильные, похожие на лопаты, ладони доктора Гольштейна – как всё напряжение последних двух часов отпускает ее, будто ей дали легкое снотворное.

– Соф, дорогая! Привет, Отто. Софи, потрясающе выглядишь! Это платье Пуччи? Какое счастье, что ты не трогаешь свои волосы. С этим стилем ты похожа на грустную красавицу из 30-х годов. Ты ведь в курсе? – он поцеловал ее так, как целуют чужие мужья: в щеку, сухими губами и церемонно.

Он не знал о ней ровным счетом ничего, даже спустя десять лет, но ей нравилась атмосфера близкого знакомства; лесть, которая ни к чему не обязывала. Ей нравилось его несколько помятое лицо, облегающие английские костюмы, которые он покупал у лондонского продавца, приезжающего в город каждый год, чтобы принять заказы, и его итальянские туфли, которые, по его словам, были частью его образа соблазнителя. Он не был соблазнителем. Он был отстранен. Он был похож на человека, появление которого в комнате предваряется выступлением акробатов.

Несмотря на свое решение ничего не говорить, она вдруг осознала, что шепчет ему в шею.

– Случилось нечто ужасное… Я придаю этому слишком большое значение, я знаю, но это кошмар…

Пока он провожал ее на кухню, какой-то мужчина схватил Отто за руку, что-то прокричал и утащил его к компании у камина. На кухне Фло наспех ее чмокнула и отвернулась к огромному оранжевому горшку, стоящему в духовке на уровне глаз. Двое мужчин – один из них задумчиво всматривался в раковину, открывая и закрывая воду, – даже не подняли головы.

– Что случилось? Ты будешь джин со льдом? – спросил Майк.

– Меня укусил кот.

– Покажи.

Она подняла руку. Расслабленные пальцы выглядят как-то жалко, подумала она. С тех пор как они с Отто осматривали руку под уличным фонарем, она, похоже, опухла еще сильнее. И появился желтоватый оттенок.

– Слушай, это нужно показать врачу!

– Да ну, пустяки. Меня же не в первый раз кусают животные, – запротестовала она, хотя на самом деле это был первый раз. – Ужасно вышло, – добавила она, слегка споткнувшись о свою ложь, – потому что я кормила это проклятое чудовище, а оно набросилось на меня.

– За много лет не зафиксировано ни одного случая бешенства, но…

– Нет, – сказала она. – Кот был идеально здоров, точно говорю. Мне можно верить. Я ведь практически святая, приручающая диких существ.

– Майк! – воскликнула Фло. – Откроешь дверь, ладно? Так, что ты пьешь, Софи?

– Пока ничего, – ответила Софи. Майк вышел, похлопав ее по спине и кивнув, показывая, что скоро вернется. Один из парней начал расчесывать волосы. Софи пошла в вытянутую гостиную. Телекомик, которого она раньше встречала у Гольштейнов, разглагольствовал перед сидящими гостями, а те не обращали на него особого внимания. Он крайне самоуверенно вещал, что не может есть кашу с тех пор, как отрастил бороду, потому что иначе выглядит как свинья. Никто в ответ не засмеялся, он погладил растительность у себя на щеках и подбородке и воскликнул: