Отчий дом. Семейная хроника
Шрифт:
Тогда воспрянул и Елевферий:
— Помилуйте! Разве я не понимаю, в каком обществе я нахожусь? Мы все знаем друг друга достаточно…
— Почему же, когда я вошел, вы, Елевферий Митрофанович, прервали чтение?
Елевферий покраснел и пожал плечами:
— Так неужели же вы думаете, что от недоверия к Вам? Я с юности своей знал, что вы за человек… знал, что вы не только словом, но и делом доказали и продолжаете доказывать…
Тут Елевферий опять покраснел и тихо, с обидою проговорил:
— А вот я, как видно, вашего доверия не заслужил… Это для меня печально и обидно. Я не только не с недоверием… к Вам, а совсем напротив. Вы единственный человек в окружности, в ком я надеялся обрести истинного ценителя и критика…
В лице, в голосе, во всей фигуре Елевферия было столько наивной искренности, что Павлу Николаевичу сделалось вдруг перед ним неловко, почти стыдно, как бывает это иногда с человеком, который, имея в кармане много денег, пройдет мимо протянутой руки по лености остановиться и полезть в карман за мелочью, а потом спохватится…
— Вы меня не совсем поняли, Елевферий Митрофанович. Я с удовольствием поделюсь с вами своими знанием и опытом, советами относительно источников, своими книгами из библиотеки. Я только не считаю себя вправе давать советы и указания относительно революции. По-моему, если ты сам в ней не участвуешь, то и права никакого не имеешь толкать туда других…
— Мы тут никого не толкаем, а просто разговариваем, обсуждаем, — глухо прозвучал из полутемного угла голос Гриши, и Павел Николаевич вдруг вспомнил, как сам он обвинял общество, педагогов и церковь в том, что они замалчивают те вопросы жизни, которыми горит молодежь.
— Да я и пришел послушать, что у вас тут делается… и сейчас не отказываюсь побеседовать… Только в порядке простого разговора, а не революционных дел и предприятий…
— Вот именно! Именно! — подхватил Елевферий. — Я ни в каких партиях не участвую физически, но духовно я тоже ищу «Града Незримого, взыскуемого» [92] . Сам Господь говорил о сем Граде… И литература наша: и Белинский, и Гоголь, и Достоевский, и Лев Толстой…
Павел Николаевич успокоился: в рамках «Незримого Града» можно и о революции говорить…
92
Имеется в виду духовная устремленность к высшему началу, к новому, небесному Иерусалиму. В середине 1880-х гг. выходил духовный журнал «Взыскующий Града Божия». Слова «Града Сионска взыскующе» входит в тропарь Чудотворным иконам Пресвятой Богородице (Державная). Нередко «взыскуемым Градом» называли Китеж.
— Я, например, положительно отметаю террор… — добавил Елевферий.
Это еще больше успокоило Павла Николаевича.
— Ну, так в чем же дело, Елевферий Митрофанович?
Елевферий кашлянул, поерошил волосы и немного приподнятым тоном заговорил…
— Так вот, господа, повторяю, что я терроризм этот начисто отвергаю… Я предлагаю идти в Царствие Божие другим путем, народным путем… Не красное знамя, а хоругви с нерукотворным Ликом Спасителя! И все христиане всех сословий должны перед сим знаменем преклониться… И преклонятся! Вся правда Божия в Евангелии Христовом нам дана и пути ко Граду Незримому указаны…
— Ну, так за чем дело стало? Идите в монастырь! — выкрикнул Дмитрий.
— Позвольте-с, не перебивайте!.. Так вот и говорю я: у нас революция должна быть Божественная… И будет когда-нибудь! Ни капли крови человеческой не должно быть пролито.
— А как же быть с атеистами? — снова задорно выкрикнул Дмитрий.
— А много ли их у нас? Горсточка! Отвести им особый край, остров какой-нибудь. Вроде чумных.
— Кормить, поить и прочее там. Живите без Бога и варитесь в своем соку! Всех черт раздерет. Друг дружку осатанеют! Напрасно смеетесь!
— Над собой смеетесь!.. [93] — послышался тихий голос Гриши из угла.
— А не будет это поднятие хоругви вместо красного знамени тоже бунтом против существующего законопорядка? — искусил Павел Николаевич.
— Когда во имя правды Божией весь народ пойдет с хоругвями, с кем же идти царю, помазаннику Божьему? С народом пойдет. А если слуги царские не пойдут за царем, не они ли окажутся революционерами, восставшими против правды Божией!
93
Отсылка к реплике Городничего из V действия «Ревизора» Н. В. Гоголя.
— Ну, а если царь откажется идти?
— Значит, он откажется от власти Божией, коей правит народом. Убитый революционерами царь-освободитель не пошел ли против всех министров и помещиков, не желавших и мешавших ему раскрепостить народ?
— Ну, и что же дальше? Как вы будете строить свой рай?
— Один план: возлюби Господа и возлюби ближнего, как самого себя! Вон убитый царь начертал: «Правда и милость да царствует в судах» [94] . А надо сделать, чтобы правда и милость везде пребывала!
94
Александр II задачу предполагаемой судебной реформы очертил именно в этих словах, положенных в основание «Судебных уставов» 1864 г. Такие надписи помещались над входом в суды.
— Да, все это великолепно, но как это сделать?
— Вот этим именно вопросом я и занимаюсь теперь. Изучаю все революции, разные утопии, религии, секты.
Павел Николаевич улыбнулся:
— Ну, а как же с нами, помещиками?
— Помилуйте! Образованные и просвещенные люди с совестью сами поймут, что надо за народом пойти и во имя правды от излишка земли отказаться. Ну а которые не пожелают, пожалуйте к атеистам, на остров! Образованные люди и крестьянству нужны… Тут главный вопрос в земле…
— Вот то-то и есть!
— А вопрос этот легко разрешить, если по совести… Да если весь народ по десяти целковых с души внесет, так… Сколько это? (Елевферий быстро перемножил.) Один биллион двести миллионов рублей капиталу образуется. А сколько помещиков? По статистике 130 000, да из них больше половины в долгу казне, рады будут 50 процентов стоимости получить. Получай по полтине за рубль! На всех хватит, да еще и останется… Я в чем не согласен со Львом Толстым: конечно, Царствие Божие в нашей душе сперва должно водвориться, но этому делу помочь надо… [95] Надо по всей Руси, в один день и час знамена Христовы, хоругви поднять. Повинуйтеся и покоряйтеся, яко с нами Бог! Вот и выйдет Божия революция…
95
Имеется в виду трактат Л. Н. Толстого «Царствие Божие внутри нас» (написан в 1893 г., из-за цензурных запретов в России впервые был опубликован в 1906 г.), в котором христианство рассматривалось не как религиозно-мистическое учение, а как кодекс жизненного поведения человека, основанного на идее самосовершенствования, что, по мысли Толстого, должно обеспечить всеобщее благо для людей.
Павел Николаевич не без удивления и интереса слушал этого фантазера из духовного ведомства. Порою он задавал ему щекотливые вопросы, которые, казалось, должны были поставить в тупик фантазера. Но, к изумлению Павла Николаевича, тот на все такие вопросы находил самое неожиданное и простое разрешение, правда, тоже наивное, но вполне логичное.
— Вы говорите, — хоругви… А вот татары, башкиры, киргизы, евреи и прочие инородцы?
— Да много ли их? Опять горсточка! Поймут, что им выгодно, и не будут препятствовать…