Отчий дом. Семейная хроника
Шрифт:
— У Ильи Николаевича?
— Ну да!
— Что за история?
— Я ездила на базар и своими глазами видела…
Елена Владимировна рассказала, что на Карамзинской улице творится что-то необычайное. Дом, где живет Илья Николаевич [105] , оцеплен полицией, около дома толпы любопытных, их разгоняют, извозчиков не пропускают.
— Не забудь, что тебе надо собираться на молебствие!
— Ах, да, да…
Молебствие отвлекло мысли в сторону от разных опасностей и тревог. Надо было торопиться. На всякий случай Павел Николаевич облекся в дворянский мундир. Прощаясь, Леночка крепко поцеловала мужа, и он помчался в собор на торжественное молебствие по случаю чудесного избавления Государя императора от грозившей ему смертной опасности.
105
УльяновИлья Николаевич (1831–1886) — отец В. И. Ленина, происходил из астраханских мещан, сын портного. По завершении Казанского университета преподавал математику и физику в Пензенской гимназии. С 1869 г. — инспектор народных училищ Симбирской губернии, затем директор народных училищ. В 1874 г. получил звание потомственного дворянина.
Был Великий пост. Солнышко еще пряталось в холодноватом голубом тумане, под полозьями извозчичьих санок похрустывал тонкий ледок замерзших за ночь луж, но весна чуялась на каждом шагу: в дорогах уличных, с обнажившимися кое-где камнями мостовых, в попутных садах, за заборами, с потемневшими сочными уже узорами ветвей, в гомоне галок и воробьев, в собачьем лае, особенно же в стонах великопостных колоколов, призывавших грешников к весеннему покаянию перед близким уже Христовым Воскресением. По приказу полиции домовладельцы уже с ночи приладили выцветшие флаги, кто с подволоки [106] , кто с балкона, но за отсутствием ветра, флаги скучно и беспомощно висли к земле отсыревшими полотнищами.
106
Подволока— место между накатом и кровлей, чердак.
Улицы, казалось, прислушивались к грустному перезвону колоколов, похожему на звон погребальный, и, несмотря на флаги, радоваться не хотели. Не замечалось никакой радости и в жителях, торопливо шагавших в разные стороны. На Троицкой улице было людно, но молчаливо. Шагали в строевом порядке, под наблюдением педагогов учащиеся: гимназисты, гимназистки, ученики городских училищ все с креповыми повязками на рукаве. Тянулись извозчики с чиновными седоками, из которых некоторые бросались в глаза странными треуголками на головах. «Точно Наполеоны, спрятавшиеся в русских шубах», — подумал Павел Николаевич и вспомнил, что при мундире ему надо бы быть таким же Наполеоном, а он — в бобровой боярской шапке. Рассердился на себя и погнал извозчика обратно к дому. По дороге встретился с Яковом Иванычем Ананькиным: тоже тянулся к собору на своем жеребце в яблоках. На повороте съехались нос к носу, и Ананькин точно обрадовался. Остановил Павла Николаевича и сделал жест, после которого и Павел Николаевич попридержал своего возницу.
— А что, Павел Николаевич, как бы нам с тобой худа не было?
Потянул Павла Николаевича к панели, прижал к забору и, охраняясь от прохожих, заговорил таинственно и непонятно.
— В чем дело-то?
— Разя ты не знаешь?..
И тут Павел Николаевич узнал еще одну новость: в Петербурге арестован сын инспектора Ульянова, который на Карамзинской квартирует…
— А ты не знал? Он самый, Александр Ульянов. Он снаряды-то для убиения царя-батюшки сработал! Мой Ванька сказывает, что прошлое лето этот убийца у тебя в Никудышевке гостил? Смотри, как бы нам с тобой неприятности не было…
— Откуда вы это узнали?
— Ваньку в газету посылал — пропечатать распродажу, а там и сказали, что телеграмма такая есть и там про это самое объявлено правительством…
Павел Николаевич пожал плечами, даже засмеялся:
— Ну а мы тут при чем?
— Да оно, конешно: в человека не влезешь. А все-таки, знакомство. Я вот за Ваньку опасаюсь… Ты на молебствие-то, поди, приедешь? Я туда поспешаю…
— Конечно, конечно… Только на минутку домой и в собор!
— Вот сволочь эти студенты! По каким книгам науку разучивают! — пошутил Ананькин, усаживаясь в санки, и они разъехались.
Хорошо умел Павел Николаевич скрывать от людей свои мысли и чувства, сидел в санках по-прежнему гордо, независимо, с полным достоинством, но в душе его теперь не было ничего доблестного, а копошилось все самое рабье и маленькое, подленькое. Мысль походила на мышь, попавшую в мышеловку, чувства напоминали гимназиста, который не знает урока и боится, что его вызовут. Жена удивилась, что он вернулся так быстро. Оба искали треуголку и не нашли. Облекся в черный сюртук — нет траурного знака. Жена наскоро устроила его из каких-то старых тряпок…
— Что ты, Паша, такой взволнованный? Случилось что-нибудь?
— В Никудышевке, в библиотеке, идиоты наши спрятали портрет Софьи Перовской. Необходимо его поскорее отыскать и уничтожить… — сказал озабоченно, но с достоинством Павел Николаевич и, уходя, хлопнул сильно дверью.
Приехал в собор, когда там собрались все власти, представители земских и городских учреждений, школьники, масса чиновников, губернских дам и девиц, поторопившихся нарядиться в весеннее. Собор был битком набит, и полиция пропускала туда по своему выбору. Перед молебствием владыка сказал прочувственное слово о свершившемся злодеянии, остановленном рукою Всевышнего, назвал преступников «извергами рода человеческого» и призвал к сугубому покаянию, ибо один из злодеев, к стыду нашему, оказался родом из Симбирска…
— Восплачем же горькими слезами и вознесем благодарственное моление ко Господу, остановившему руку злодея, поднятую на помазанника Божия!
По окончании молебствия в строгом иерархическом порядке подходили под благословение владыки [107] , и затем одни кланялись издали, а другие подходили к группе высших властей и как бы молча поздравляли друг друга с чудесным событием. Павел Николаевич, конечно, был в числе последних. Показалось ему, что как губернатор, так и жандармский полковник были с ним подозрительно холодны и сумрачны. После молебствия в соборе он поехал на молебствие в земскую управу, и здесь ему шепнули новую неприятную новость: служащий земства по вольному найму, «человек с прошлым», статистик Лукоянов, тот самый, через которого Павел Николаевич когда-то посылал за подписью «Здравомыслящего» статейки в заграничную нелегальную газетку, — арестован прошлой ночью… «Ну, началось!» — подумал Павел Николаевич, чувствуя надвигающуюся со всех сторон опасность, но усмехнулся и беспечно сказал:
107
Владыка —неофициальное титулование архиереев (епископов, архиепископов и митрополитов) в русском, сербском и болгарском православии.
— Одним дураком меньше…
Выпущенная экстренно телеграмма гуляла по рукам горожан. В ней сообщалось о новых арестах в Петербурге в связи с покушением на царя. В числе их назывались студент духовной академии Новорусский [108] , студент Пилсудский [109] и студенты университета Лукашевич [110] и Александр Ульянов. О последнем было сказано, что он изготовлял те снаряды в виде переплетенных книг, с которыми были пойманы на Невском проспекте поджидавшие проезда царя злоумышленники…
108
НоворусскийМихаил Васильевич (1861–1925) — выпускник духовной семинарии, сын священника. Ему смертная казнь была заменена пожизненным одиночным заключением в Шлиссельбургской крепости. Был освобожден в октябре 1905 г. Вел большую научную и общественную работу в области естествознания, музееведения, народного образования, оставил воспоминания — «Записки шлиссельбуржца. 1887–1905» (1933). Его биографию — «М. В. Новорусский (1861–1925)» (1928) — написала В. Н. Фигнер.
109
ПилсудскийБронислав (1866–1918) — польский деятель революционного движения и этнограф, брат Юзефа Пилсудского, вместе с которым в Вильне в 1882 г. основал патриотический кружок самообразования. После участия в покушении на Александра III был осужден на смертную казнь, но впоследствии помилован и приговорен к 15 годам каторжных работ на Сахалине, где с 1898 г. работал во Владивостоке в музее Общества изучения Амурского края (изучал сахалинских нивхов, записывал их фольклор, собирал этнографическую коллекцию, сделал уникальные записи на восковых валиках песен и речи айнов, составил словари). В 1905 г. вернулся в Польшу, затем выехал в Швейцарию. В конце 1917 г. переехал в Париж, где, как предполагают, покончил с собой, бросившись в Сену.
110
ЛукашевичЮзеф (Иосиф) Дементьевич (1863–1928) — студент Петербургского университета. По делу 1 марта 1887 г. был приговорен к смертной казни, которую заменили бессрочной каторгой (наказание отбывал в Шлиссельбургской крепости). После освобождения в 1905 г. от политической деятельности отошел, занявшись наукой (геология) и преподаванием (профессор Вильнюсского университета). Оставил «Воспоминания о деле 1 марта 1887» (1917).
Когда Павел Николаевич вернулся домой, такая телеграмма лежала уже на его письменном столе. Елена Владимировна, встревоженная долгим отсутствием мужа, бросила детей на попечение старухи няньки, а сама исчезла, полная тревоги.
Павел Николаевич телеграмму уже видел в земской управе, но теперь прочитал внимательно еще раз и сделал открытие, которое показалось ему грозным и, подобно подброшенному в тлевший костер сушняку, снова объяло и душу и тело огнем тревоги и трусости. А и открытие-то это такое маленькое, с первого взгляда совсем незаметное: после перечисления фамилий вновь арестованных в телеграмме было «и др.». Вот в этом-то «и др.» и повисла над головой Павла Николаевича зловещая угроза. Кто знает? Возможно, что в этом и «и др.» пребывают уже и Дмитрий с Григорием. А тогда надо что-то немедля предпринять. Прежде всего очистку бумаг и книг в Никудышевке. И снова вспомнился портрет Софьи Перовской, черновик напечатанной в нелегальной газетке за границей статейки, писанный собственной рукой Павла Николаевича. Возможно, что там же где-нибудь завалилось гектографированное письмо [111] Льва Толстого к императору Александру III. Надо немедля либо послать в Никудышевку своего верного и пригодного для этого дела человека, либо — лучше и безопаснее — поехать туда самому, и как можно скорее.
111
Гектографированное письмо. — Гектограф — простейший аппарат для размножения оттисков с рукописного или машинописного текста.
Павел Николаевич торопливо обдумывал план действий.
Так как близка Пасха, которую они всегда встречали в Никудышевке, то вот и выход: они поедут туда, не дожидаясь Страстной недели. Ничего подозрительного в этом не будет: скоро начинается весенняя запашка, сеяние, и всякий помещик спешит побывать в своем имении по хозяйственным делам. Вернулась встревоженная жена, начиненная страшными городскими сплетнями. Заперлись в детской комнате и тихо совещались. Павел Николаевич предлагал завтра же ехать в Никудышевку. Елена Владимировна предлагала послать экстренную телеграмму в Петербург Григорию (братья жили врозь) с уплоченным ответом. Только два слова: «телеграфируй здоровье!». Дело решил пустой случай: увидали через окно удалявшегося по направлению ворот будочника. Павел Николаевич воспринял это дурным предзнаменованием. В тот же день он побывал в управе, сославшись на экстренные хозяйственные дела в деревне, передал свои обязанности другому члену управы, как нередко это делал и ранее, и на другой день поутру выехал на почтовых со всем семейством в Никудышевку. Телеграммы не послали: это лишь привлечет внимание и подаст повод к сплетням.