Отчий дом. Семейная хроника
Шрифт:
Подошла женщина в платочке, одетая во что-то среднее между городом и деревней, кивнула головой и сверкнула огромными карими глазами под тонкой бровью в лицо Ивану Степановичу. Только глаза и заметил пока Иван Степанович и подумал: «Глазастая!» Но чувствовал смущение: сразу видно, что из простого звания. Открытие совершенно неожиданное и чреватое всякими осложнениями в благородном семействе. Но какое ему дело? Сам он, Иван Степанович, этих сословных предрассудков не придерживается и свое уважение к человеку этой меркой не меряет, а потому:
— Милости прошу к нам! Лариса, а… по батюшке?
— Петровна!
Прихватили вещи: старый чемодан, узел с подушками и одеялами, еще два мешка и сундучок окованный, — и пошли за Иваном Степановичем во флигель, в окно которого с удивлением смотрела давно уже тетя Маша. «Никак к нам потащил», — сердито подумала она и пошла навстречу с недовольным лицом. Не любила тетя Маша беспорядку в жизни и ночных гостей. И вдруг:
— Машенька! Гришенька вернулся!
«Гришенька!» — несется радостное восклицание в раскрытую дверь.
— А вы-то, тетя, узнаете меня?
— М-м-м! — выпустила тетя Маша и кинулась прыжком на Гришеньку. Поцелуй молчаливый, долгий, со слезой.
А Иван Степанович:
— Вот и правда моя: я всегда говорил, что твои карты, Маша, врут! А это — жена Гришеньки, Лариса Петровна!
Тетя Маша скрыла удивление, но в голосе сразу прозвучала растерянность.
— Да, моя жена! — сказал Григорий, помогая Ларисе сдернуть верхнюю кофту.
Тетя Маша притворно обрадовалась и, понизив голос, вместо поцелуя взяла Ларису за плечи и потянула к лампе:
— А ну-ка я посмотрю… какая вы…
— А вы полно! Никаких узоров на мне нет! — застенчиво и конфузливо пряча свое лицо от света пропела Лариса.
— Откуда ты выкопал такую красавицу?
— С реки Еруслана, тетя… Уверяю вас… Есть такая река в России: Еруслан!
Тетя Маша засуетилась: наверное, с дороги покушать хотят.
— Ваня! Разбуди поди Палашку: пусть самовар поставит, а я вам яишенку сделаю… Какую ты, Гриша, бороду отрастил! Вот уж никогда бы не узнала…
— А у меня водочка осталась, к радостному случаю…
— Водки мы, дядя, не пьем.
— Давайте я самовар-от поставлю! Чего людей ночью беспокоить. И так уж извинения просим, что вас потревожили… — пропела Лариса, охорашивая темные волосы в толстых косах, расползавшихся под платком.
— Сам я поставлю, — говорит Иван Степанович, тыча самовар к печке.
Хозяева хлопотали с ужином, ахали, охали, бросали множество бессвязных вопросов и незаметно поглядывали на усевшихся у стола гостей. Иван Степанович удивлялся и редкому неразгаданному еще случаю этого брака, и необычайной красоте молодой женщины, а тетю Машу, помимо этого, осаждали вопросы: повенчаны ли они, и где их уложить спать? Если сразу водворить в главном доме, не рассердилась бы тетя Аня, которую, конечно, очень огорчит этот странный брак с женщиной, которая, хотя и красива, но ни говорить, ни держаться не умеет и от которой, как от коровника, несет деревней.
— Ну, а давно вы поженились? — нащупывала между делом тетя Маша.
— А мы с Григорьем Николаичем убегом… Я ведь не церковная…
Тетя Маша притворилась, что не слышала этого признания, а Григорий пояснил:
— Из сектантской семьи она, Лариса… Не православная.
Тетя Маша запнулась за стул и с ласковой шутливостью опять пощупала:
— А сам-то ты… раньше толстовской веры придерживался, а теперь?
— Наш же он, духоборец! [256] — ответила Лариса, а Григорий вздохнул и сказал:
256
Духоборец —принадлежащий к секте духовных христиан, отвергающих внешнюю церковную обрядность.
— Куда! Не знаю сам, какой я веры, тетя. Не в названии дело. По жизни да по делам человека узнается вера. Немало ведь на земле православных нехристей…
— Так-то так, а все-таки… Ну вот и яичница готова… Может, грех по вашей вере яйца есть?
— Можно, можно! — пропела Лариса. — Не то оскверняет человека, что в уста входит, а что оттель выходит…
— «Оттуда» — говори, Лариса, а не «оттель», — ласково поправил Григорий.
— А что, разя непонятно говорю?
Ели яичницу, пили чай с хлебом, и тетя Маша исподволь замечала все неуклюжие повадки деревенской красавицы. Григорий не замечал их, да и сам нет-нет да промахивался: то словцом, то жестом. «Совершенно опростился!» — думала тетя Маша и чувствовала неловкость за Григория. Мало узнали тетя Маша с мужем про жизнь Григория за время безвестной отлучки. Начал было Григорий рассказывать про то, как он в толстовской колонии под Черным яром жил и в толстовцах разочаровался, а запели петухи, и Лариса, зевнувши, пропела:
— Батюшки-матушки, никак вторые кочета поют уж! И так глянь в окошко-то: светает уж… Вдругоряд поговоришь, надо спать укладываться…
И Григорий бросил рассказ и по-мужицки перекрестился двоеперстием. Поклонился тете и дяде:
— Спасибо за хлеб — за соль!
— Не стоит… Сыты ли?
— Много довольны, благодарствуем! — пропела Лариса и зевнула сладко, во весь рот с красными чувственными губами и сверкавшими белизной крепкими молодыми зубами. — А где мы лягим-то?
Тетя Маша уже постлала им в первой комнате, игравшей роль приемной, на широком турецком диване. Лариса присела на диван, толстые косы ее выпрыгнули из-под сбившегося с головы платочка, и засмеялась:
— Ровно на коровьем брюхе! Инда подкидывает!
Тетя Маша засмеялась и поспешила оставить молодоженов.
Долго не спали тетя Маша с мужем: тихо, шепотком, говорили о том, какое новое горе ожидает тетю Аню и как поступить: написать ей или предоставить все течению времени?
— Нам лучше не вмешиваться, Маша…
— Не написать ли все-таки Павлу Николаевичу? Как же промолчать: приехал брат, которого считали пропавшим, а мы — ни словечка!
— Ума не приложу. Вот уж не ожидал от нашего Иосифа Прекрасного такой прыти. Как девушка красная был и женщин боялся… а тут извольте посмотреть!
— Ты понял, что Григорий украл ее? Ну а как же: она сама сказала, что убегом… Значит, без согласия отца с матерью.
— С убегом вовсе не значит, что без согласия родителей…
Заспорили, поссорились и, отвернувшись друг от друга, замолчали…