Отчий дом. Семейная хроника
Шрифт:
— Верно. Греха тут никакого нет, а просто повеление природы. Это мы, горожане, наложили печать пошлости на такие радости жизни. А Бог сказал: будьте, как дети… [379]
Спутник начал рассказывать про секту адамитов [380] , которые жили, как в раю, ходили голыми и любились свободно и бескорыстно…
Но вот без фонарика нельзя уже было обойтись: вступили в самую гущу зарослей. Тропинка вилась под плакучими березами, меж густых кустарников жимолости, бузины и малинника, попадала в высокие камыши. Под ногами трясинник. Синевато-серебристый свет фонарика, вылавливая из темноты замысловатые комбинации растительности, создавал сказочное настроение. Камыши, затрагиваемые путниками, издавали шелковые шорохи, болотце под ногами позванивало: прыгали и лопались пузырики. Взорвался бекас и, вознесясь к небесам, заблеял там в темных облаках, как заблудившийся молочный барашек…
379
Мф. 18, 3: «В то время ученики приступили к Иисусу и сказали: кто больше в Царстве Небесном? Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете, как дети, не войдете в Царство Небесное».
380
Адамиты(также адамитяне) — приверженцы христианской секты (образовалась еще во И в. н. э.), проповедовавшие возвращение к святости и невинности первобытных людей в раю — Адама и Евы, что включало в себя требование ходить нагими. Также последователям секты была присуща большая по сравнению с традиционным христианством свобода отношений между мужчиной и женщиной, что служило поводом для обвинения адамитов в распутстве.
Вронч шел позади, и дерзкая и грешная мысль преследовала его, как надоедливая муха, которую никак не отгонишь. Поскользнулась Лариса, а он этим воспользовался и, поднимая ее с колен, подхватил под руки и привлек, не выпускает… Она и сердится, и смеется:
— Да отцепись же! Что с тобой?
Вырвалась и убежала в темноту. Вронч постоял, огляделся, отдышался, поискал фонариком — нет, не видать. Поднял выроненный тючок с «Искрой» и пошел назад, весь в эротическом тумане. Добрался по памяти до плакучих берез и дальше не знает куда. И вдруг женский затаенный смешок в сторонке, близко. И от этого женского смешка снова помутилось в голове блудливого идеолога. Метнулся на смешок в темень под плакучими березами и осветил ее фонариком: стоит Лариса, оправляет косы распавшиеся и лукаво улыбается…
— Чур меня! Хотела убежать от вас, да жалко: в болоте, пожалуй, завяз бы!
Тяжело дышит, мешает «вы» с «ты».
— Околдовала ты меня… колдунья…
— А ты перекрестись, и пройдет!
— Не проходит…
Подошел. Она не успела рук от головы опустить — опять облапил…
— Отпусти, медведь этакий! Не поборешь… Я сильная…
А сама смеется и в смехе теряет и силу, и волю…
Уже бес сладкого греха готовился торжествовать победу, как вдруг сиповатый мужицкий окрик:
— Что за люди?
Никита с палкой. Барыня приказала по ночам сад и парк обходить: ягоды воруют.
— Мы это, мы!
Очень сконфузился старик. По голосу признал Ларису Петровну. Подумал, что с мужем она, с Григорием Миколаичем, разыгралась, — такая темень, что не признать человека.
— Прости Христа ради… Думал: воры, по ягоды… Хм!..
Пошел в сторону, тихо посмеивался в бороду и шептал:
— Хм! Ровно глухари на току!
Затрещал в колотушку.
Вернулись Лариса с гостем. Гость что-то не в себе, а она улыбается. Акушерка еще тут.
— Долго вы… — говорит.
— Да темно. Хоть глаз выколи!.. Назад принесли…
— Да, да… Неудачно…
— Совсем было дошли, да на Никиту напоролись. За воров нас принял…
Лариса смеется.
— Давайте мне: я на подволоке спрячу, — предложила Марья Ивановна.
— Пожалуй!.. Дней на пять… Со стеклянной фабрики человечек придет один. Лучше без всякой записки. Пароль скажет: «От кума поклон!» А мне надо в Нижний торопиться… к Максиму Горькому.
— Обожаю Горького! — подумала вслух Марья Ивановна и начала декламировать:
Рожденный ползать летать не может! [381]— Это что же за господина Горьким-то называете? — поинтересовался Петр Трофимович.
Вронч начал рассказывать про удивительного булочника, который превратился сразу в знаменитого писателя, причем то и дело называл его «нашим писателем». Это обидело Марью Ивановну. Хотя она в последний год сильно поколебалась в своей народовольческой вере, но когда до нее дошли вести, что народовольческая партия воскресла в новой организации «социалистов-революционеров» [382] , таких же террористов, былая гордость зашевелилась в ее душе, и теперь она не захотела уступить Горького марксистам:
381
Рожденный ползать летать не может! —слова Ужа из «Песни о Соколе» (1898) М. Горького.
382
Партия социалистов-революционеров (эсеров) возникла в 1902 г. на основе объединения неонароднических кружков.
— Почему он — ваш? Горький стоит за героев! Возьмите его рассказы: «Уж и сокол», «Старуху Изергиль», «Буревестника», «Человека», который звучит гордо! [383] Ясно, что он — социалист-революционер…
Вронч не уступал:
— Горький не установился еще, но он вышел из низов, из пролетарской среды и если пока не совсем наш, то будет нашим.Сознание его проясняется. Это видно по рассказу «Челкаш», где явно все симпатии автора на стороне рабочего класса… [384]
383
Имеются в виду произведения М. Горького «Песня о Соколе» (1898), «Старуха Изергиль» (1895), «Песня о Буревестнике» (1901), «Человек» (1903). Слова Сатина из пьесы Горького «На дне» (1902): «Человек! Это — великолепно! Это звучит… гордо! Че-ло-век! Надо уважать человека».
384
Рассказ впервые напечатан в 1895 г. в журнале «Русское богатство». Главный герой рассказа Гришка Челкаш — вор. Симпатии Горького не обнаруживаются явно: начало рассказа, описывающее морской порт, внушает ужас перед капиталистическим мироустройством.
Чуть не поругались из-за Горького…
Надо сказать, что если в 80-х годах прошлого столетия любимцем интеллигенции был поэт Надсон, в 90-х годах — Антон Чехов, то теперь таким любимцем сделался Максим Горький. С шумом и быстротой ракеты взлетел этот молодой писатель на горизонте русской изящной литературы. Выпустил только две книжечки про выдуманных романтических босяков [385] и привлек все интеллигентские души. Еще в полном расцвете блистал талант Короленко, Чехова, еще жил и творил великий писатель земли русской Лев Толстой, а уже шумели и кричали только о Горьком. И критики, и читатели. Горьковский босяк воцарился от студенческой мансарды до аристократической гостиной… Откуда взялась эта обаятельная и притягательная сила горьковских босяков, безыдейных хулителей и разрушителей всех ценностей культуры и цивилизации?
385
«Очерки и рассказы» М. Горького были опубликованы в 1898 г. в двух томах.
Это было знамением грядущего времени — для одних и ярким обличением настоящего — для других.
И читатели, и критика слишком злободневно восприняли яркую красочную босяцкую ненависть к существующему и вложили в нее свое собственное содержание: ненависть к долгой укрепившейся реакции, к существующему политическому бытию, узрели борьбу с «сумерками» жизни, мещанством и пошлятиной устоявшейся действительности. Жизнь казалась тогда загнившим болотом, в котором плодились Ионычи, Чебутыкины, дяди Вани и всякие хмурые люди, — и вдруг яркий, красочный обличитель и ругатель жизни, горьковский босяк! Опостылели русскому человеку тишина и спокойствие, ибо беспокойна душа его. И вот точно молния на горизонте после продолжительной изнурительной жары. Хотелось грозы и бури и мало думалось о положительной ценности нового прокурора, ругателя и обличителя, разрушителя всех благ и добродетелей, на которых крепилась жизнь государства и общества. Всякий вкладывал в босяцкие громы собственного бога, непременно враждебного ко всему существующему. Никто не хотел узреть, что ничего, кроме ненависти к устоям жизни и разрушительных тенденций всех культурных и государственных ценностей, в босяке не имеется. Яркий, красочный язык, сверкавший неожиданными жемчужинами народной речи, отсутствие обычного литературного нытья, непосредственность, взрывчатый, не партийный, а нутряной анархизм, буйство свободной души, которыми наделил автор своих героев, заворожили и критику, и читателей, а необычайная биография автора привлекла к нему симпатии всех кругов и классов, склоняла к нему всех чем-либо обиженных и недовольных… даже просто скучающих от тоски и безделья…
Уже в самом обличении, ругательстве и разрушении — была боевая революционность, и потому Максим Горький оказался желанным для всех революционных партий. Партийная революционная интеллигенция начала охотиться за Горьким [386] . Горький стал напоминать Пенелопу, окруженную женихами-соперниками [387] . Каждый жених имел своего бога и веру и стремился окрестить в нее талантливого писателя. Горькому только оставалось, подобно князю Владимиру Киевскому, выбрать веру по своему вкусу и разумению [388] . Но тогда Горький еще плохо разбирался в вере, а по темпераменту своему больше «пел песни безумству храбрых…» [389] .
386
Взять под свое покровительство талантливого писателя пытались представители всех литературных лагерей — от народников до марксистов, что проявлялось в их уверениях, что Горький исповедует именно их идеологию (см.: Н. К. Михайловский.О Горьком и его героях; В. В. Боровский.М. Горький).
387
Согласно мифу, жена Одиссея во время его двадцатилетнего отсутствия была настойчиво осаждаема многочисленными женихами. Уклоняясь от выбора нового мужа, она откладывала решение под предлогом того, что должна соткать погребальный саван для свекра, и, работая днем, ночью распускала готовую ткань, обманывая таким образом женихов.
388
Отсылка к легенде, по которой князь Владимир выбирал новую государственную веру, призвав к себе представителей разных вероисповеданий (римских католиков, мусульман, хазарских иудеев и греческих христиан) и расспрашивая их о достоинствах их веры. Последовательно отвергнув католичество, ислам и иудаизм, князь остановился на христианстве.
389
Отсылка к «Песне о Соколе». Прав.: «Безумству храбрых поем мы песню!..»
Вронч-Вруевич имел от Ленина поручение «завоевать» Горького: он из низов, из пролетарской среды, он — гордость рабочих и по роду-племени должен принадлежать идеологам рабочего класса, тем более что песенка народников спета, а марксизм победно шествует.
Марксистский жених нашептывает Пенелопе соблазнительные слова:
И будешь ты царицей мира, Подруга вечная моя! [390]И вот тщеславный босяк уже написал нового босяка, который глаголет словами марксистского катехизиса.
390
М. Ю. Лермонтов. «Демон» (1837). У Лермонтова: «И будешь ты царицей мира, Подруга первая моя». Однако именно так эти слова звучат в арии Демона в опере А. Рубинштейна (либретто П. А. Висковатова).