Чтение онлайн

— Ради бога… потише! — испуганно проговорил Розенталь. Ему казалось, что Нестеров говорит слишком громко. Потом барон добавил ехидно:

— Поэтические упражнения здесь неуместны.

— Вы читали Некрасова? — спросил Петр Николаевич. Голос его дрожал. — Он сказал: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан»!

Лицо Розенталя позеленело от злости. Глаза недобро прищурились. Нестеров встал.

— Советую почитать нашу литературу… Толстого, Пушкина, Некрасова. Тогда вы поймете русскую душу, герр Розенталь! — и широким твердым шагом пошел к длинному столу, где сидели его друзья.

— О чем ты с ним спорил? — спросили они.

— О литературе, — усмехнулся Нестеров…

Конспиративная квартира в Ирининском переулке была одной из самых надежных в киевском подполье. Здесь жил артиллерийский поручик Данила Георгиевич Гайдаренко со своей молодой женой.

Частые пирушки, изрядно докучавшие пожилым, степенным соседям, вполне соответствовали, однако, нравам доблестного русского офицерства, и ни у кого не могло возникнуть сомнений в характере этих сборищ.

Лишь один человек пребывал в постоянном страхе — сам Данила Георгиевич. Он встречал «гостей» (пароль менялся каждый раз), бренчал на гитаре, громко хохотал, чокался с молодыми людьми, пел заунывные романсы, но сердце царапала гнетущая тревога: в соседней комнате за разложенным на столе пасьянсом сидели четыре человека. Пасьянс — форма, а содержание таково, что захвати их сейчас охранка и каждому из игроков не миновать каторги, либо и того хуже — смертной казни.

Впрочем, содержания подобных встреч не знал не только Данила Георгиевич, но и Лена. Она заботилась о безопасности тех, кто сюда приходит, и в этом заключалась неимоверно трудная и ответственная работа, порученная ей партией.

Лена смеялась заливчато и заразительно, удивляя молодостью и веселостью своей души.

Данила Георгиевич все время томился мрачным предчувствием. Он часто выходил на улицу, напряженно прислушивался, приглядывался к каждому человеку, которому случалось проходить мимо.

«И угораздило же тебя, Данилка, жениться на девице с приданым в виде самых тяжких статей Уголовного Уложения! — мрачно шутил он сам над собой. — У всех жены, как жены — рожают детей, наполняют уютом безмятежные семейные гнезда и самое крамольное, на что отваживаются иные из них, — тайно вздыхают по какому-нибудь заезжему актеру.

А у моей Лены на уме — подпольные явки, митинги, революция…»

Шуткой пытался он унять свое тревожное чувство. Кто знает, может быть, именно такою любил он Лену. Она наполнила его жизнь новым — пускай очень опасным, — но захватывающе свежим, значительным содержанием.

Он присматривался к людям, приходившим к Лене, и по скупым словам, по отдельным приметам составлял себе мнение о них. Подпольщики представали перед ним в облике пожилого рабочего с въевшейся во все поры рук и лица металлической пылью, средних лет учителя в крылатке, с мягким голосом и внимательными, все вбирающими в себя, глазами, либо совсем юного студента, у которого все блестит и лучится — и глаза, и пуговицы на форменной тужурке, и белая кипень зубов, когда он произносит пароль.

Это совершенно различные и по возрасту, и по общественному положению люди, но по твердой и спокойной решимости, с какою они исполняют свое дело, они похожи один на другого.

В словах и поступках Лены он видел тот же ровный, яркий, негасимый огонь. Что объединяет их? Ведь ничего, кроме лишений, не ждет их впереди…

Может быть, рождается новая религия и новоявленный Христос — Ленин собирает и ведет за собой фанатиков своей веры?..

Однажды из раскрытой сумочки Лены выпали и рассыпались по комнате какие-то бумажки. Она бросилась их собирать.

— Помогай! Чего стоишь? — сказала она, покраснев. Он стал собирать, пробегая листки глазами:

«…Р. С. Д. Р. П. ставит своей БЛИЖАЙШЕЙ политической задачей, — читал он, — НИЗВЕРЖЕНИЕ царского самодержавия и замену его демократической республикой…»

Страшное, мятежное, твердое, как гвоздь, слово сверлило в мозгу: «Низвержение, низвержение!..»

— Что с тобой? — спросила Лена, заметив, как он побледнел.

— Я думаю о странности моего положения, — ответил он глухо. — Вот ты и твои… единоверцы собираетесь… ниспровергнуть самодержавие… Стало быть, наступит момент, когда ты и меня станешь… нис-про-вер-гать?

Лена задумалась, погрустнела.

— В зависимости от того, как ты себя поведешь, — сказала она.

— Ох, не знаю, Лена, — вздохнул он. — Иной раз вижу: великая правда стоит за вами. В смелости вашей, в бескорыстии — большая притягательная сила. Но за последний год часто посещает меня один и тот же сон: ты стоишь на противоположном берегу реки, зовешь меня… Я плыву. Волны все круче, плыть все труднее. Просыпаюсь в страшной обиде: отчего сон оборвался, отчего не доплыл?..

Лена улыбнулась:

— Бедное дитя!..

— Не смейся. Сон кажется мне вещим. А вдруг не доплыву?

Он поднял последний листок. Черные буковки, собранные в четкие подразделения слов, казалось, двигались, как войска на марше. Пороховым дымом пахнуло на Данилу.

«Восстания и попытки восстания солдат и матросов — в Туркестане, в Балтийском флоте и на Черном море дали новое объективное подтверждение того, что в России начался, после долгих лет разгула контрреволюций и затишья в рабочем движении, новый революционный подъем».

— Какие восстания? — спросил он, чувствуя себя так, будто вернулся навязчивый сон, и волны не дают ему разглядеть берег.

— Разве тебе ничего не известно?

— Нет… Нам ничего не говорили об этом…

— Позволь, о восстаниях писали даже либеральные газеты.

— Я не читаю либеральных газет. Впрочем, вернее сказать, никаких не читаю. Все врут одинаково.

Лена рассказала ему, что минувшим летом солдаты двух туркестанских саперных батальонов, расположенных в лагере близ Ташкента, выступили с протестом против чрезвычайно тяжелых условий лагерной жизни и грубого обращения офицеров. После непродолжительной перестрелки восставшие саперы, вследствие своей неорганизованности, принуждены были сдаться и обезоружиться. Военным судом четырнадцать солдат были приговорены к смертной казни, сто двенадцать — к каторге.

— Весь двенадцатый год отмечен восстаниями, — продолжала Лена. — Весной, после Ленского расстрела, моряки крейсера «Рюрик» и линкора «Цесаревич» начали подготовку к захвату Свеаборгской и Кронштадтской крепостей, но петербургской охранке удалось переловить всех организаторов восстания. И вот совсем недавно, в октябре, казнены три севастопольских моряка, подстрекавших к восстанию команду броненосца «Златоуст». Рабочие Петербурга, Риги и Москвы ответили массовыми стачками.

«Не странно ли, — думал Данила Георгиевич, — жена моя, вчера еще девочка, видит и знает все, будто смотрит на огромную Россию с высоченной колокольни, а я — „опора и защита Отечества“ — слеп, как кутенок…»