Отчий дом
Шрифт:
Им всегда твердили, будто бунтуют лишь студенты и мастеровые, и дело только за тем, чтобы выловить подстрекателей. Но лет семь тому назад восстал «Князь Потемкин» и почудилось Даниле Георгиевичу: молния сверкнула в темной русской ночи да так потянуло грозою, что с той поры жил он все время в ожидании грома.
И вот они — первые раскаты: флот и армию лихорадят восстания, стачки рабочих, как пламя, перекидываются из одного города в другой, а мужики уже много лет жгут помещичьи усадьбы… Боже, как непонятна стала Россия!..
Лена поняла состояние мужа. Она подошла к нему и, обняв его, мягко, с заботливой серьезностью поглядела в глаза.
— Я давно собиралась сказать тебе, Данила… Ты помогаешь нам. Мы верим тебе. И я была бы счастлива, если бы…
— …Мы оба были на одном берегу?
— Да!
Он опустил голову, долго молчал, потом заговорил с тревожной задумчивостью:
— Трудно мне, Лена, неслыханно трудно. Пойми меня правильно. Детство свое провел я в корпусе. Затем — Михайловское училище. Правда, я был последним среди дворянских сынков, многие и поныне глядят на меня как на примазавшегося…
В дверь постучались. Лена переглянулась с Данилой: никого не ждали. В гостиной, у стола с раскинутыми картами замерли четыре подпольщика.
Лена подошла к дверям, спросила с игривой певучестью:
— Кто там?
— Поручик Гайдаренко здесь живет? — ответил мужской голос вопросом. Это не было отзывом по паролю.
Лена скрестила на груди руки, сдерживая забивший ее нервный озноб.
— Да. А вы по какому делу?
— Скажите, какая официальность! — засмеялся мужчина. — А если я бездельник и, естественно, что у меня не бывает никакого дела?
Данила Георгиевич прислушался и вдруг сорвался с места, закричал на бегу, как безумный:
— Петька! Двухвихровый!
Ключ плохо слушался пальцев, Наконец дверь отворилась и в прихожей выросла фигура Петра Николаевича. Данила сжимал друга в объятьях.
— Осторожней, помнешь парадную форму, — смеялся Нестеров. — Леночка! Здравствуйте! И как же это вы меня не узнали?
«Боже, как вы нас напугали!» — хотела она воскликнуть, но, улыбнувшись, тихо ответила:
— Вы возмужали и в голосе появились нотки, которых я прежде не слышала.
Петр Николаевич посмотрел на ее бледное, напряженное лицо и с необыкновенной ясностью понял, что своим приходом причинил Лене немалое беспокойство.
— Простите, Леночка, — сказал он, — я очень тороплюсь. Мы еще увидимся. Я теперь назначен, сюда, в Киевскую авиароту.
Лене было невыразимо жаль, что лучший друг ее мужа, друг, с которым они давно не видались, едва перешагнув порог их квартиры, уже торопится прощаться. Но удерживать его не стала: как бы хорошо она не знала Петра Николаевича, нельзя рисковать безопасностью членов подпольного комитета.
Данила вышел проводить Нестерова. Они медленно шли по улицам ночного Киева. В небе роилось множество звезд и Млечный Путь или, как здесь его называли, Чумацкий шлях вел их за собой в неведомую даль…
Петр Николаевич рассказывал о Варшаве, о новых формах полетов, которые он ищет, о мертвой петле…
— Я непременно осуществлю ее, Данила. И здесь, в Киеве!
— Счастливый ты человек! — воскликнул Данила Георгиевич. — Ты увлечен интересным делом и идешь по ровному пути.
— По ровному пути… — повторил Нестеров и засмеялся. — Да предо мною тысячи преград и колючек!
— Я не имею в виду препятствия. Я говорю о выборе пути, пусть самого трудного…
Петр Николаевич помолчал, снова вернувшись мыслью к странной встрече его на квартире Данилы Георгиевича, к настороженно-тревожному лицу Лены, к виновато-растерянному виду Данилы.
— Тебе очень трудно? — спросил он после долгой паузы.
— Очень… — ответил Данила и больше не проронил ни слова.
«Что же мне ему посоветовать? — думал Петр Николаевич. — Пожалуй, он на распутьи. И тот, второй путь, наверно, потруднее моего…»
Петр Николаевич приехал в Киев вместе с Наденькой и детьми. В Гатчине он успел договориться с начальником школы о переводе в Третью авиационную роту своего друга Нелидова.
Теперь, когда улеглась двухдневная суета по устройству семьи и Наденька горячо взялась за уборку очень понравившейся ей квартиры с широченными окнами, в которые золотыми потоками лилось солнце, Петр Николаевич надел парадный мундир, прицепил кортик и пошел представляться командиру роты.
Аэродром был совсем недавно оборудован у села Святошино, и только четыре палатки рядом с аэропланными ящиками да матерчатый полосатый конус на крыше каменного здания штаба отличали его от располагавшегося здесь прежде стрельбищного поля.
У крыльца штаба Самойло рассказывал Мише Передкову и Вачнадзе про свою встречу с командиром роты:
— Переволновался я ужасно! Капитан Линно пользуется правами командира дивизии и подчиняется непосредственно начальнику штаба военного округа. Шутка ли! А тут еще меня предупредил поручик один: — «Держите с ним ухо востро: педантичен до глупости. Полетами не интересуется, но не дай бог явиться к нему недостаточно выбритым! Недаром прозвище у него — „Оловянный глаз“». — И как на зло — никого из вас нет. Выпил я для храбрости стакан водки и влетел к нему на полной скорости — «Штабс-капитан Самойло прибыл в ваше распоряжение!» — Гляжу, и капитан Линно вскочил, как ужаленный. Но что за чертовщина!.. В одной руке у него сапог, в другой — щетка. — «Господин капитан вышодши, ваше благородие!» — Оказывается, — представьте, — денщик!
Передков и Вачнадзе расхохотались. Петр Николаевич подошел к ним сзади и они его не заметили. Он гаркнул, изменив свой голос до свирепого баса:
— Господа офицеры!
Самойло, Миша и Вачнадзе замерли в немом испуге, потом обернулись и, увидав Нестерова, расхохотались снова.
— Напугал…
— Мы думали — капитан Линно.
Петр Николаевич улыбнулся:
— Если уж вы так дрожите перед начальством, — я доложу за всех. Пошли! Впрочем, доложить лучше вам, господин штабс-капитан Самойло. Вы старше по чину и потом… уже сделали одну попытку доложить, правда, неудачную…
— Вот именно неудачную! — без тени шутливости сказал Самойло. — Нет, Петр Николаевич, доложите вы, прошу вас…
В кабинете сидели двое. Один длиннолицый, с ровным пробором посредине тщательно прилизанной — волосок к волоску — седеющей у висков головы и с застывшим взглядом голубоватых, навыкате, глаз.
«Это и есть Линно», — догадался Петр Николаевич и, отдав честь, доложил:
— Господин капитан! Группа военных летчиков в составе штабс-капитана Самойло, поручика Вачнадзе, поручика Нестерова и подпоручика Передкова прибыла по окончании гатчинской школы летчиков в ваше распоряжение!