Чтение онлайн

Да и не было полной уверенности, что нужно все переносить домой, а вдруг, все-таки начнут принимать? Ведь к празднику-то нужно передать, а если этого не удастся, заключенные останутся не только без разговенья, а вообще без пищи, на одном пайке. При всем том необходимо предупредить своих о предстоящем этапе… Что делать, что делать, как быть?

Выручила Агния Мажирина, дочь малознакомого сельского священника, приезжего из-под Уральска. У нее оказались знакомые в одном из ближайших домов, которые разрешили сложить у них в сенях вещи не только Агнии и Наташи, но и еще чьи-то. Оставив на месте сторожей, счастливицы в несколько приемов перетаскали все в эти сени и пошли домой.

Усталая, грязная, недовольная собой, чуть не плача, добралась Наташа до своей квартиры, и никого не застала дома, все ушли к выносу Плащаницы. Куда же ей теперь идти? В собор или назад к тюрьме, или прямо на вокзал? Верно ли она сделала, оставив сумки у незнакомых людей? Агния Мажирина, несмотря на свое красивое и даже как бы поэтическое имя, была до странности мужиковата, неинтеллигентна, груба, если судить по ее внешности, а кроме внешности о ней ничего не было известно. Широкое, топорное лицо, большие сапоги, самая простая деревенская одежда – вот и все, что они знали об Агнии, а кто такие ее знакомые и вовсе неизвестно.

Конечно, важнее всего то, что сейчас происходит там, в камерах, но Наташе-то практически важно немедленно решить, что должна делать она, и притом решить самостоятельно. Решила оставить на столе записку и пойти на вокзал. Она была так расстроена, что впоследствии не могла даже припомнить, заходила ли приложиться к Плащанице или пошла прямо к вокзалу, – твердо запомнила только то, что больше всего ее тяготила неуверенность в правильности своего решения, колебание и недовольство собой.

На вокзале удалось только узнать то, что заключенных уже провели и посадили в вагоны. И это было необычно. Обыкновенно их довольно долго, не менее получаса, а то и часа два, держали на перроне, а на этот раз поторопились сделать погрузку, и Наташа так и не узнала, кто там был. Что она расскажет дома? Только то, что не сумела ничего сделать! Она пришла в такое уныние, что даже не захотела пойти с Соней на другой день к тюрьме, хотя и сознавала, что пойти нужно, потому что Соня не видела, в каком доме сложены вещи, и ее там не видели. Но девушка накануне слишком устала и переволновалась и была уверена, что идти в этот день бесполезно, потому что суббота не день передач. Соня пошла одна рано утром, и ей удалось не только узнать, что их близкие остались на месте, но и передать все свои сумки. У всех, кто догадался прийти, приняли.

Еще заранее долго обдумывали, как передать кулич Сергею Евсеевичу, чтобы он понял, что кулич освящен. Для духовенства такой нужды не было, они сами освятят, а ему нужно было передать именно освященный. Прежде всего, никак нельзя было передать кулич испеченный по всей форме, пришлось ограничиться большим хлебом из сдобного «куличного» теста. Когда о. Константин дома, раньше обычного времени, освящал его, в середину хлеба вставили свечу и постарались, чтобы отверстие от нее было как можно заметнее, да еще накапали крутом воском. За этими заботами не учли «бдительности» охранников: странное отверстие смутило их, они передали кулич разрезанным на части.

История с этапом все-таки отразилась на праздничном питании насельников 12-й камеры. Не все передачи попали к ним вовремя, и поэтому на разговенье им досталось всего по половине яичка. Интересно отразилась эта деталь в письмах обоих протоиереев, преломившись через особенности характера каждого из них. Оба они описывали, как накануне помылись и прибрали помещение, ночью пропели утреню и пасхальные часы, «вспоминая семью и встречу праздника дома», – писал о. Александр. «Сколько там всего приготовилось к этому дню, а здесь нам досталось всего по половине яичка».

«После причащения, пропев «Христос Воскресе», разрезали всем по половине яичка, – писал о. Сергий, – по куску кулича, пасхи, освятили и разговелись. На душе было радостно, вспоминали своих семейных, которые в это время тоже должны были разговляться».

Трудно было думать, чтобы чувства обоих батюшек были так прямо противоположны. Несомненно, оба они, как и все присутствовавшие, испытывали в это время и горе, и радость, но у одного преобладало одно чувство, а у другого – другое, что они и оттенили в своих письмах.

Праздничные запасы духовенства, да и других, скоро пополнились. На пасхальной неделе передачи принимали каждый день, и в следующие дни недостатка в праздничной пище уже не было.

В пятницу на пасхальной неделе, поздно вечером, из камеры вызвали о. Азарию и молодого Синицына – о. Виктора. Через несколько минут после этого внизу громко затрещал мотор автомашины – она никуда не шла, просто поднимала самый сильный шум, какой только из нее можно было извлечь. Среди заключенных существовала уверенность, что это делается для того, чтобы заглушить выстрелы в подвале. Так или не так, может быть, вызванных вывезли в этой машине за город, – факт тот, что оба они, самые молодые и, пожалуй, самые тихие, исчезли бесследно.

Трудно даже представить, что переживал оставшийся в камере старший Синицын. Да и о. Сергий, конечно, не однажды примерял на себя этот случай – разве не могло так произойти с ним и его Костей? Но пока, слава Богу, не произошло. Опять они счастливее других.

Как уже говорилось, о. Азария был из Хвалынского монастыря. Между этим монастырем и заволжскими селами издавна существовала связь. Когда в одном из сел почему-либо не оказывалось священника – заболел, умер, а нового еще не назначили, или, как теперь, арестовали – прихожане ехали в Хвалынск и привозили на время иеромонаха. Даже в то время, когда правый и левый берег еще находились в разных епархиях, для этого не требовалось больших формальностей: по-видимому, раз навсегда существовала какая-то договоренность.

Вот так и о. Азария два года назад попал в Теликовку на место Локаленкова, а потом и в Пугачевскую тюрьму, хотя Хвалынск в административном отношении подчинялся Вольску, значит, Саратову. Молодого иеромонаха хорошо знал и жалел Вольский епископ Андрей (Комаров), управлявший в свое время Саратовской епархией. Возможно, что он и рукополагал его. Одна хвалынская монахиня, знакомая и с тем, и с другим, даже передавала сказанные ей слова епископа: «Сорвали мою розочку! Только расцвела, ее и сорвали!»

Слова эти, как будто, не в духе Владыки Андрея, человека, отнюдь не склонного к сентиментальности. Но, с другой стороны, Владыка в высшей степени обладал способностью говорить с каждым на доступном тому языке. Так что, возможно, в разговоре с простодушной и уже действительно немного сентиментальной женщиной он и употребил такое, понятное для нее выражение.

Когда идешь со свидания, не сразу включаешься в условия обыденной жизни. Все еще слышишь слова отца, видишь выражение его лица, досказывающее то, чего нельзя сказать при свидетеле. Выйдя за ворота, первое время почти не замечаешь окружающего. В таком состоянии была Соня, когда до нее донеслась фамилия Синицыных. Она оглянулась и увидела молодую женщину, одетую почти по-деревенски, и девочку лет одиннадцати-двенадцати. Они сидели на земле и разбирали возвращенную им передачу. В руках женщины была длинная связка кренделей (бубликов), такая длинная, что конец ее извивался по расстеленному на земле мешку – надолго приготовили. Из разговора матери и дочери было понятно, что им не дали свидания, да и передачу приняли только одну, старшему Синицыну, другую вернули. Они были очень огорчены, но, кажется, это было скорее разочарование, чем беспокойство. Просто им очень хотелось увидеть своих, они всю дорогу и еще задолго до поездки мечтали об этом, а не получилось; худшего они не имели в виду.

Соня долго стояла в сторонке, украдкой поглядывая на вдову и сироту, которые еще не подозревали, что стали ими. Может быть, нужно сразу сказать им правду, или пусть они еще сколько-то времени ее не знают? Наконец, девушка ушла, так и не определив, что правильно, – не хватило решимости сказать.

Нам неизвестно, что чувствовали и как держали себя оба молодые священника в свои последние минуты. Родные и вообще близкие погибших, безусловно, тяжело переживали это событие, но с христианской точки зрения кончина их была блаженной: они удостоились принять ее на пасхальной неделе, да еще вскоре после причащения Святых Тайн.