Чтение онлайн

Несколько позднее освободили Зюкова, одного из обитателей двенадцатой камеры. Радовались за него бескорыстно, так как этот случай не мог ни в ком вызвать надежды на повторение. Освободили его по ходатайству старшего сына Чапаева, Александра, которого батюшка спас в 1918-м году. Тогда Зюков служил в том селе, где жила семья Чапаева. Чапаевы даже занимали большую часть священнического дома, где семье священника была оставлена всего одна комната.

Как-то ночью в село ворвались белые. Неизвестно, где спряталась жена Чапаева, а детей кто-то направил к батюшке. У него самого была куча ребятишек, они спали вповалку на полу. Испуганных маленьких гостей уложили между ними. Когда белые, обыскав весь дом, зашли в эту комнату, им оставалось только посочувствовать, что у батюшки такая большая семья, и что детям так тесно спать.

Спустя двенадцать лет Александр Чапаев вспомнил этот случай и, в свою очередь, спас своего спасителя.

В 1931 году в Саратове был посвящен для Пугачева новый епископ, как и митрополит Саратовский, тоже Серафим. Это было и радостно, и горько, – значит, «в верхах» потеряли надежду на возвращение епископа Павла. Характерны для обстановки и психологии тех лет слова, сказанные митрополитом Серафимом при наречении нового епископа: «Посылаю тебя на крест. А с креста не сходят – с креста снимают».

– У меня в новом соборе священники золотые, – сказал как-то епископ Серафим.

– Разве только по цвету, – смиренно ответил о. Петр, намекая отчасти на каштановые с золотистым отливом волосы о. Константина, а в основном – на свои ярко-рыжие, огненные волосы и бороду.

Смирение его было глубоким и неподдельным. Он никак не хотел, чтобы его считали настоятелем, хотя это было естественно и по возрасту, и по старшинству хиротонии, и по тому, что о. Константин занял место отца, т. е. был назначен на второй штат. Это приводило иногда к шутливым препирательствам. О. Константин, как и другие, даже величавого и авторитетного Моченева чаще всего называл просто отцом Александром. Но теперь ему очень хотелось, чтобы о. Петр проявлял себя как руководитель, да отчасти и молодость сказывалась. Поэтому он с особенной, немного озорной настойчивостью, обращаясь к Ившину, подчеркивал: «Отец настоятель!»

– Какой я настоятель? Так, недоразумение, – говорил в таких случаях о. Петр.

– Ну вот я и буду вас звать «отец Недоразумение» – подхватывал о. Константин.

Практически поднимать вопрос о настоятельстве не было никакой нужды. Если служили соборне, о. Петр, естественно, стоял первым, а если нужно было решать какие-нибудь хозяйственные вопросы, также как-то само собой получалось, что шли к о. Константину. «Батюшка Костя» – он свой, доморощенный, он давно в курсе всех дел.

Между собой о. Петр и о. Константин жили не просто дружно они искренно и горячо полюбили друг друга. Их близкие долго потом с доброй усмешкой вспоминали, как однажды батюшки «поссорились из-за дохода».

В соборе было принято, что когда священника приглашали на дом, то полученное за требу денежное вознаграждение вносилось в общую кружку, а если что давалось натурой, это оставлялось тому, кто ходил, хотя бы он ходил и не в свой приход. Но отец Петр, причастив однажды больного в приходе о. Константина, отдал ему полученный там белый хлеб.

Это не мне, о. Петр, – сказал о. Константин, думая, что тот еще не усвоил обычая. – Вы ходили, вы и берете.

– Так приход-то ваш!

– А ходили вы. Нет, нет, отодвинул он свою хозяйственную сумку, куда о. Петр попытался положить хлеб. – Не кладите, все равно не возьму.

– И я не возьму.

Батюшки спорили еще некоторое время. Наконец, о. Петр. принял важный вид и сказал насколько мог строже:

– Я настоятель, я приказываю вам взять.

– Это другое дело, – засмеялся о. Константин. – Ради того, что вы наконец-то решили применить настоятельскую власть, я подчиняюсь.

– Отец Петр, вы мне указывайте, если я что-нибудь не так сделаю, – просил о. Константин.

– Да я что, я ведь уже три года не служил, – с обычной скромностью отвечал о. Петр.

– Вы три года, а я двадцать три года не служил!

Много перебывало в Пугачеве самых разнообразных людей, иногда с очень интересными биографиями, но и среди них биография о. Петра не теряла своей самобытности. По национальности он был вотяк, сын языческого жреца. Каким-то образом, вернее трудами местных миссионеров, он попал в монастырскую школу и лет шестнадцати принял христианство. Затем его направили не то в пастырское, не то в миссионерское училище, он стал священником, да еще и отца сумел убедить креститься. Через несколько лет он овдовел, в двадцатых годах попал на Соловки, оставив дочку-подростка на попечении дальних родственников. Сейчас он с нетерпением ждал ее, она должна была приехать повидаться с ним, когда окончатся занятия в школе. Но чуть ли не больше, чем дочь, ему хотелось увидеть о. Николая.

Жил о. Петр в сторожке, которую раньше занимал епископ Павел. Жил более чем скромно, и значительную часть дохода раздавал нуждающимся. Проповеди не говорил – то ли не имел способности, то ли не хватало смелости. Возможно, тут играло роль и то, что иногда, особенно если волновался, он сбивался с правильного русского языка, путал род существительных и глаголов. В таких случаях труба у него – «дымил», а сам он – «пошла», «служила» и т. п. Случалось это очень редко, но он, по-видимому, считался с такой возможностью.

Однажды о. Петр все-таки решился и вышел говорить проповедь. Громко, с большим чувством произнес он первые слова:

– О роде неверный и развращенный, доколе буду с вами, доколе терплю вас! [3]

И вдруг бедный батюшка замолк, постоял некоторое время лицом к народу, потом круто повернулся и ушел обратно в алтарь, не добавив больше ни слова.

– Осрамился, не мог ничего сказать, – горестно говорил он потом. А слушатели поняли иначе:

– Эх, как он нас… жгет!..

Хорошо было о. Константину с таким настоятелем, но недолго пришлось им послужить вместе.

Как-то в начале Петрова поста в сторожку прибежала взволнованная женщина и сообщила, что арестованные священники работают около нового здания ГПУ. Недавно ГПУ перевели из прежнего тесного помещения в большой особняк одного из богатейших городских купцов, на берегу Иргиза. Здание, особенно двор, нужно было приспособить для новых целей; для этой работы и решили использовать священников.

Невысокий бугор через дорогу от того места, где они работали, ожил; никому нельзя было запретить подойти и постоять здесь, около дороги, как будто занявшись разговором с неожиданно встретившимся знакомым. И уж, конечно, члены семей батюшек не отходили оттуда, ожидая случая хоть одним словом перекинуться со своими.

Подошло время обеденного перерыва. Теперь-то уж можно было передать вкусный и разнообразный горячий обед для всех. «С миру по нитке» натащили столько, что передавать пришлось вдвоем. Соня осталась в темном коридорчике комендатуры ждать, когда вернут посуду.

Вдруг наружная дверь с треском распахнулась, и в коридор стремительно влетел Галахов, тот самый комендант, который давал пробовать передачи, проверяя, не отравлена ли пища. Впоследствии девушки прозвали его Томом Сойером за его «сыскные подвиги», которыми он занимался с особенным увлечением. Он ворвался так, словно только что был свидетелем чего-то потрясающего. Быстро, почти бегом, и в то же время с подчеркнуто значительным видом проследовал он через коридор и скрылся в противоположной двери. А за ним так же быстро и уже определенно всем существом подтверждая мысль о только что совершившемся несчастье, прошагал взволнованный о. Петр.