Чтение онлайн

Отец только мимоходом спросил: "Надеюсь, ничего опасного не планируете? Взрывов не будет?" – "Ну, что ты, папа! Мы же не террористы!" – "А кто вас знает!" – и усмехнулся в бороду.

Ширли уже знала со слов тех же близнецов Дорон, что студия, в которой они занимаются, завоевала популярность не только в Меирии, но и в Эрании – в основном в Эрании-Бет и Эрании-Вав. Многие родители старались устроить туда своих сыновей, в том числе совсем маленьких мальчиков лет 5-6, для которых пришлось открыть специальные группы.

На приглашение Ренаны Ширли, конечно же, ответила восторженным и радостным согласием. Она тут же побежала к папе, который сидел у себя в кабинете и работал.

Время от времени он брал работу на дом и запирался у себя в кабинете: ему, члену руководящей группы это на данном этапе было разрешено. Правда, босс каждый раз напоминал ему об особом статусе секретности важного государственного проекта и просил отмечать в особом журнале, работу над какими блоками он намерен каждый раз выносить из "Лулиании".

Ширли выбрала момент, когда Моти вышел из кабинета, который располагался на 1-м этаже, рядом с кухней. Задумавшись о чём-то, он не сразу заметил стоявшую у двери дочь; ей пришлось его окликнуть. Смеясь и подпрыгивая на месте, Ширли попросила: "Папуль, ты не сможешь к 7-и вечера отвезти меня в Парк? Звонила Ренана и сказала, что Дороны приглашают меня на концерт в Лужайку "Цлилей Рина"!

Сегодня там концерт "Хайханим" и учеников их студии! А, папуля? Ну, пожалуйста!" "Ренана? Дороны? – рассеянно повторил Моти. – Какое отношение эти… как-их… "Хайханим" имеют к студии?" – "Ты не знаешь, что они несколько лет назад организовали студию? А сегодня у них… концерт! Там братья Ренаны, близнецы, тоже занимаются", – объяснила Ширли отцу. – "Хорошо, дочура… Сегодня я могу… А обратно когда?" – "Я позвоню, когда концерт окончится… Только никому не говори, ладно?" – "Ну, неужели ты будешь маму обманывать?" – укоризненно покачал головой Моти. – "Конечно, нет… – нерешительно пробормотала девочка. – Но у неё всегда почему-то портится настроение, когда я рассказываю, как я с Ренаной, вообще с Доронами, время провожу… Особенно после того шабата. А ведь мы ничего плохого не делаем… Ты ей скажи, хорошо? И… я, понимаешь, не хочу, чтобы Галь и Гай знали…" – опустила голову девочка. – "Ладно, я сам маме скажу… Уроки ты, конечно, уже сделала?" – безуспешно пытаясь спрятать добрую улыбку, Моти строго свёл брови. – "Как всегда…" – Ширли радостно захлопала в ладоши, чмокнула отца в щёку и снова убежала к себе в комнату, где просидела до вечера, ещё раз наскоро просмотрев задание на завтра, попутно слушая новые кассеты, приобретённые в магазине Меирии, и рисуя под музыку. Она слушала любимую песню, и на листе бумаги из-под её карандаша штрих за штрихом появлялся абрис лица серьёзного, темноволосого кудрявого юноши в кипе. Неожиданно вышло похоже. Ей так хотелось изобразить его огромные глаза-маслины, а нос – таким, каким он был до травмы (она вспомнила фотографии, которые ей показывала Ренана) и-и-и… не таким длинным, как в жизни. Накладывая штрихи на рисунок в ритм с зажигательной мелодией, Ширли вспоминала День Кайфа, когда одновременно зародилось в её душе и чувство к темноволосому кудрявому юноше в кипе, и увлечение хасидской музыкой – для Ширли это стало неотделимым одно от другого.

Вдруг девочка услышала снизу, из салона, приглушенные голоса близнецов и только что вошедшего гостя, вызывающего у неё неодолимое отвращение – Тима Пительмана.

Услышав, как пару раз папа и мама оговорились, назвав его странным именем (или армейской кличкой?) Туми, она придумала ему кличку Тумбель и теперь про себя иначе его не называла. Девочка плотнее приладила наушники, чтобы ненавистный голос, вызывающий ассоциации с нечистым, рыхлым матрасом, не смешивался с любимыми мелодиями. Но это мало помогло. Не желая того, она слышала, что братья ведут его наверх к себе, о чём-то громко переговариваются, проходя мимо её комнаты. Донеслись какие-то непонятные слова и странные фразы: "Фелиофон… Вся сила в обертонах и в звуковых зеркалах… – Мощность обертонов… – А что с носиком Пиноккио?.. – Вот и отработаем на этих!.. – Но не сегодня… – А если сейчас попробовать?.." Дальше раздались какие-то неприятные, скрежещущие смешки и больше ничего не было слышно…

Рисунок уже был почти закончен, и Гилад с Роненом начинали новую песню. Внезапно уши заложила тусклая, рыхлая тишина. Это не было похоже на то, что в доме как бы вырубило электричество – это было вообще ни на что не похоже. Создавалось жутковатое впечатление, что её комнату кто-то накрыл гигантским невидимым, но очень толстым ватным одеялом или матрасом, не только поглотившим всё, что звучит в её комнате, но как бы засасывающим в себя воздух. От этого девочка снова ощутила дурноту и ввинчивающуюся в виски, затылок и зубы тупую, стреляющую боль.

Она тут же скинула наушники и недоуменно поглядела вокруг. Уютная лампа над столом продолжала светить, как ни в чём не бывало – значит, она права: дело в чём-то другом, а не в вырубленном электричестве! Жуткая фантастика, наверняка, связана с появлением мерзкого Тумбеля… Это чем-то напомнило то, что случилось на Дне Кайфа: всего лишь на секунды, может, на считанные минуты тоже словно бы навалился толстый, нечистый матрас, и звуки угасли, и такая же тупая ввинчивающаяся боль и тошнота… Озадаченная Ширли, преодолевая дурноту, вышла из комнаты. В салоне так же мягко светилась люстра, а из комнаты братьев сочились кошмарные, тошнотворные пассажи силонофона и громыханье ботлофона. Что же всё-таки случилось с её плейером?..

Ширли перегнулась через перила и позвала: "Папа! Что-то с моим проигрывателем: вдруг перестал играть!" Моти, уже сидевший в салоне и уткнувшийся в книгу, поднял голову, недоуменно посмотрел на дочку: "Что?.. А-а-а… Бубале, я попозже разберусь. Ведь сейчас ты всё равно собираешься идти! Иди, скорее одевайся, я тебя отвезу…" Рути, сидевшая с вязаньем в руках, одновременно уставившись в экран телевизора, пробормотала: "Странно, в телевизоре тоже вдруг звук прекратился на несколько секунд, как раз была музыкальная заставка, клейзмерская мелодия из моего детства.

Я эту заставку всегда очень любила… это так напоминало о… И ещё что-то зубы схватило и затошнило… А когда эта мелодия, по идее, должна была закончиться, снова звук появился…" Моти округлил глаза, переводя взгляд с дочки на жену. Из комнаты сыновей раздался оглушительный слоновий топот и громовые раскаты хохота: "Слышал, братец?

Тимми, ты гений!" – "Это всё обертоны в системе звуковых зеркал! А теперь, лапочки, сюрприз: как раз сегодня открывается возле "Цедефошрии" новый эксклюзивный ресторан. Его спонсирует… my friend from north country, Шугге…

Вы с ним знакомы… э-э-э… виртуально…" – и дальше пошло что-то совершенно неразборчивое, которое бубнил тот же ненавистный голос вперемешку с ломкими фальцетами братьев: "Познакомь, Ти-и-мми!" – "А как его назвали, этот ресторан?" – "Wow!!!.." – "Вот выйдем – скажу…" Ширли, глядя прямо на маму, спросила чётко и громко – так, чтобы было слышно и у братьев в комнате: "Мама, что, опять у нас в доме Тумбель? Зачем вы его пригласили? Зачем вы его вообще принимаете?" – и кивком головы указала в сторону комнаты братьев, откуда раздавался шум. Рути укоризненно покачала головой: "Доченька, зачем ты так говоришь? Это невежливо! Ты же большая девочка, должна понимать, что красиво, а что невоспитанно. Его пригласили мальчики: они уже большие, могут приглашать в дом, кого хотят…" – "А я не хочу тут в нашем доме видеть Тумбеля!" – крикнула Ширли и топнула ножкой, не обращая внимания на то, что и близнецы, и их гость вышли из комнаты и уставились на неё, приближаясь к лестнице. Моти, сделав строгое лицо, прикрикнул на дочку: "Иди сейчас же к себе!" Только скандала в доме ему сейчас не хватало!

Ширли отступила в комнату, захлопнула дверь, надела снова наушники. Всё работало.

Она даже не заметила свирепых взглядов, которые братья кидали ей вслед, как пристально, с брезгливой неприязнью, глядел на неё Тим Пительман, еле слышно прошипев: "Вот ещё пигалица! Селёдка сушёная!..". Она выключила магнитофон, вытащила кассету, аккуратно сложила всё на полку. Подошла к шкафу, облачилась в самое своё любимое, тщательно, волосок к волоску, расчесала свои густые кудри, прихватив их лентой в тон одежде, вышла в салон: "Папочка, я готова". – "Пошли!" – сердито сдвинув брови, буркнул Моти: он всё ещё сердился на дочь; но более всего – на себя. Он понимал, что Тим с некоторых пор стал нежеланным гостем у них в доме – и не только для дочери и жены, но и для него. Рути молчит, но весь её облик красноречиво говорит, что ей этот человек с некоторых пор стал не просто безразличен, а – неприятен, а дочка уже и сдерживаться не хочет.

Но он-то что может сделать! Босс усердно обхаживает Тима Пительмана. Выставить его из своего дома?! Да вы с ума сошли: Моти не самоубийца! Как он, Моти, может отказать от дома любимчику босса!.. Тем более его сыновья так и вовсе души в этом увальне не чают. Наверно, не забыли дорогие подарки, которыми он их заваливал в детстве… Как они с Рути могут указывать взрослым сыновьям, кого им приглашать, а кому отказывать от дома!..

Близнецы с шумом вывинтились из своей комнаты, а за ними, изображая заботливого друга, вразвалочку следовал Тимми, на лице его мерцало выражение приторного высокомерия и скрытого торжества. Мальчишки, как всегда, в своих любимых рваных джинсах, по щиколоткам полощется лохматая бахрома, в которую они превратили низ брюк – наверняка, очень постарались!.. Причём у одного бахрома игриво полощется по мускулистой икре чуть не от самого колена на левой ноге, а у другого то же самое – на правой.