Чтение онлайн

Второе такое углубление, расположенное метрах в тридцати от нашего, тоже не пустовало. Его облюбовали в этот вечер под свой собственный костёр Евгений с женой. Они пили вино и вели себя очень тихо. Мы, не желая мешать семейным посиделкам, не сговариваясь, сделали вид, что их не замечаем.

Костёр, как я в очередной раз убедилась, – вещь замечательная, а порой и вовсе остро необходимая. И дело не только в известной романтике танцующего пламени и потрескивающих поленьев. Пока огонь горел, дым от костра отпугивал тучи прожорливых лесных комаров. Хотя, по правде сказать, и непугливых представителей этого племени вполне хватило, чтобы мне пришлось бежать в коттедж за вторым флаконом репеллента.

Потом мы сидели вшестером на нашей веранде, уплетая ароматное содержимое казана и запивая его фирменным чаем Влада. Наташа от души нахваливала получившееся действительно вкусным грибное рагу и одновременно портила замечательный чай, привычно насыпая туда неимоверное количество сахара. Влад с Артёмом вполголоса обсуждали какие-то актуальные спортивные новости, Лиля, застенчиво улыбаясь, рассказывала нам с Натой о новых проделках детей. Даже Шашкин как-то притих, разомлев, и прислушивался к редким ночным звукам леса.

В половине двенадцатого, когда гости отправились в свой коттедж, а Наташа, зевнув, ушла спать в номер, я, после недолгих раздумий, открыла бутылку красного вина и налила себе целый бокал. Ибо жизнь совсем без алкоголя – это, безусловно, похвально. Но иногда капля хорошего вина в чудесный вечер – всё равно что щепотка перца в любимом блюде. Вроде бы можно и без него, но чего-то до идеала явно не хватает.

По моему черепу трижды ударили молотком. По крайней мере, ощущения были именно такими.

Я с трудом подняла голову от подушки и тотчас же уронила её обратно. Голова была такой тяжёлой и так гудела, словно, пока я спала, кто-то надел на меня огромные свинцовые наушники и включил в них органный концерт.

Я попробовала открыть глаза. Стены расплывались. Окно светлым потоком потекло на пол. Зажмурилась, снова открыла глаза. Сфокусироваться удалось лишь на пару мгновений. Опять удары молотком по голове. Мучительно пошевелив остатками затуманенного сознания, я поняла, что стучат в дверь.

– Кто там? – получилось у меня издать весьма прерывистый звук.

– Люба, ты скоро там? До тебя достучаться невозможно. Вставай быстрей и бежим на йогу! – Бодрый Наташин голос, прозвучавший из-за двери, ненадолго привёл меня в чувство.

– Не могу, Нат, я сплю. Сегодня иди без меня, – смогла выдавить я довольно убедительно.

– Слабачка, – резюмировала Наташа, но стучать перестала.

Судя по отдаляющимся от двери звукам шагов по скрипучим доскам веранды, приятельница ушла.

Оказавшись в тишине, я облегчённо вздохнула, закрыла слезящиеся глаза и осторожно перевернулась на другой бок. Но, неожиданно почувствовав подступающую тошноту, поспешно скатилась с кровати и опрометью бросилась в ванную.

Моё утро выдалось, скажем прямо, неважным. Судя по всему, вчерашнее недомогание вызвало в организме какое-то осложнение, и невинный вечерний бокал вина показался ему огромной дозой. Состояние жесточайшего похмелья, несколько раз случавшееся в моей жизни (пару раз после неудачных студенческих вечеринок и один, каюсь, после развесёлого новогоднего корпоратива), было сложно с чем-либо перепутать. Благо в номере было оставлено достаточное количество питьевой воды, а на коробке с купленным накануне порошком чётко значилось, что уж головную боль он облегчить способен.

Наташа приходила несколько раз, уточняя, всё ли у меня в порядке. Я вкратце посвятила её в курс происходящего и заверила, что мне становится всё лучше и к вечеру я обязательно оживу. Но ни за завтраком, ни за обедом, по понятным причинам, я ей компанию не составлю.

Повздыхав и поудивлявшись, приятельница оставила меня спокойно выздоравливать.

Удивительно, но после полудня мне действительно стало легче. Причём настолько, что я приняла прохладный душ и, натянув шорты с майкой и водрузив на нос солнечные очки, чтобы не пугать окружающих тёмными кругами под глазами, вышла из номера.

Было время обеда, и на территории, к моему счастью, пока оказалось безлюдно. Есть по-прежнему не хотелось, в теле всё ещё ощущалась слабость. Медленно и осторожно передвигаясь по дорожкам турбазы, я мысленно порадовалась пасмурной погоде (а значит, отсутствию яркого слепящего солнца) и тихо моросящему тёплому дождю.

Скоро закончится обед, и из столовой горохом посыплются шумные дети, вдруг с ужасом осознала я. Севка прибежит ко мне с последними новостями или, чего доброго, потребует немедленно оценить его новые шутки.

Чуть поразмыслив, я трусливо посеменила к калитке и вышла через неё к обещавшему быть сегодня пустынным берегу озера.

Стоя по колено в тёплой воде, я смотрела на расходившиеся по ней круги от редких дождевых капель и прислушивалась к собственным ощущениям. По плечам снова пробежал озноб. Память тут же услужливо подсунула мне воспоминание о тонущих белых лилиях, а вместе с ним испытанное накануне предчувствие надвигающейся беды.

Чтобы отогнать неприятные мысли, я помотала головой и направилась, тяжело шагая в воде, к зарослям тростника, где, истошно крича, что-то делили между собой две белые птицы. Но не пройдя и половины пути, я остановилась, всматриваясь в гущу примятых стеблей, после чего на мгновение потеряла, кажется, способность дышать, и лишь затем пронзительно, по-бабьи отчаянно, заорала.

То, что Артём мёртв, я поняла сразу. Его тело неподвижным силуэтом белело на краю зарослей, прямо у кромки озёрной глади. Он лежал ничком, так, что голова и плечи его были погружены в воду, а корпус, прижатые к нему руки и причудливо перекрещенные ноги располагались на кочке из поломанных и помятых травянистых побегов.

Опознать Артёма я смогла безошибочно даже на расстоянии. В глаза сразу же бросились его приметные пляжные шорты, ярко-оранжевые, короткие, с рисунком, изображавшим сцену из какого-то комикса. Я видела парня в них на территории лагеря не раз.

Кожа Артёма, и без того очень светлая, заметно светлее, чем у остальных парней, сейчас была вовсе землисто-бледной. Мне даже показалось, его тело приобрело голубовато-серый оттенок, какой бывает у сильно застиранного некогда белоснежного белья. Дерущиеся между собой птицы то садились на него, то снова взлетали, словно бы в чём-то сомневаясь. Возможно, они проверяли, не оживёт ли внезапно их потенциальная добыча. Впрочем, на теле никаких следов от ударов клювами видно, к счастью, не было.