Чтение онлайн

Барклай и Багратион были люди совершенно различного темперамента. Ужиться им было слишком трудно. Пылкость и горячность Багратиона мало подходила к уравновешенности Барклая. Багратион был «неподражаем в своих мгновенных вдохновениях», говорит Фонвизин. Это «рожденный чисто для воинского дела человек», по отзыву декабриста Волконского. «Отец, генерал по образу и подобию Суворова» (Ростопчин). Но при всех этих качествах Багратион был человек «не высоко образованный», как отмечают в один голос все его друзья. И в этом отношении он должен был уступить Барклаю. «Одаренный от природы счастливыми способностями, остался он без образования и определился в военную службу, — пишет Ермолов. — Все понятия о военном ремесле извлекал он из опытов, все суждения о нем — из происшествий, по мере сходства их между собою, не будучи руководим правилами и наукою и впадая в погрешности»… [23] «Если бы Багратион, — добавляет Ермолов, — имел хоть ту же степень образованности, как Барклай-де-Толли, то едва ли бы сей последний имел место в сравнении с ним». Но именно этой «образованности» у Багратиона не было. Поэтому Барклай, имея более Багратиона «познаний в военных науках, — по словам Фонвизина, — мог искуснее его соображать высшие стратегические движения и начертать план военных действий». Одним словом, Багратион был, несомненно, хорошим боевым генералом, человеком большого энтузиазма и личного геройства. Быть может, все это хорошие качества для полководца, но не при тех условиях и не в тот момент, в каких находилась Россия в начале кампании 1812 г. Отличаясь «умом тонким и гибким», по отзыву Ермолова, Багратион, к сожалению, не проявил этих качеств в отношении к Барклаю. Быть может, причиной этого и было отсутствие образования. Слишком непосредственно отдаваясь своим чувствам и не вдумываясь в положение вещей, Багратион был один из самых горячих противников Барклая. Но для него есть одно оправдание — по-видимому, он был искренен в своих суждениях. Стоит прочесть несколько писем Багратиона с поля брани, чтобы понять психологию противника Барклая. У него много самонадеянности, пожалуй, даже хвастливости, как это часто бывает у людей, не получивших образования. Он откровенно признается Ермолову в письме от 6 июля: «Я не понимаю ваших мудрых маневров. Мой манерв — искать и бить!» «Военная система, — писал на другой день Багратион Александру, — по-моему та: кто рано встал и палку в руки взял, тот и капрал».

Исходя из тезиса, что «русский и природный царь должен наступательный быть, и что русские не должны бежать» (в письме к Аракчееву), Багратион весьма презрительно относится к силам неприятеля. «Чего нам бояться? — пишет он Александру. — Неприятель, собранный на разных пунктах, есть сущая сволочь». «Божусь вам, — пишет он же Ростопчину, — неприятель дрянь, сами пленные и беглые божатся, что, если мы пойдем на них, они все разбегутся». Мы приведем еще несколько последовательных выдержек из писем Багратиона к императору, Аракчееву, Ростопчину и Ермолову, в которых так ярко выступает наивность Багратиона, его самоуверенность, а иногда и отчаяние, что его не слушают.

Великий князь Константин Павлович (стар. лубок)

«За что вы срамите Россию и армию? — пишет он Ермолову в июле, в начале кампании. — Наступайте, ради Бога! Ей Богу, неприятель места не найдет, куда ретироваться. Они боятся нас… Нет, мой милый, я служу моему природному государю, а не Бонапарте. Мы проданы, я вижу; нас ведут на гибель; я не могу равнодушно смотреть. Уже истинно еле дышу от досады, огорчения и смущения. Я, ежели выберусь отсюдова, тогда ни за что не останусь командовать армией и служить: стыдно носить мундир, ей Богу, и болеть. А ежели наступать будете с первой армией, тогда я здоров. А то, что за дурак? Министр сам бежит, а мне приказывает всю Россию защищать… Если бы он был здесь, ног бы своих не выдрал, а я выйду с честью и буду ходить в сюртуке, а служить под игом иноверцев-мошенников — никогда!.. Ох, жаль, больно жал России! Я со слезами пишу прощай, я уже не слуга. Выведу войска на Могилев, и баста! Признаюсь, мне все омерзело так, что с ума схожу… Наступайте! Ей Богу, оживим войска и шапками их закидаем. Иначе будет революция в Польше и у нас»… «Ради Бога, не срамитесь, наступайте, а то право куда стыдно мундир носить: право, скину», пишет Багратион Ермолову вновь через несколько дней. «Мне одному их бить невозможно»… «Никого не уверишь ни в армии, ни в России, — пишет Багратион в то же время Аракчееву, — чтобы мы небыли проданы». «Я один защищать России не могу». «Я никак вместе с министром не могу, — пишет он тому же лицу 29 июля. — Ради Бога — пошлите меня куда угодно»… «Я клянусь вам моей честью, — сообщает он 7 августа, — что Наполеон был в таком мешке, как никогда, и он мог бы потерять половину армии, но не взять Смоленска». Самоуверенность Багратиона в письме к Ростопчину 14 августа идет еще дальше: «Без хвастовства скажу вам, что я дрался лихо и славно. Господина Наполеона не токмо не пустил, но ужасно откатал»… «Если бы я один командовал… пусть меня расстреляют, если я его в пух не расчешу». Но как не верны были расчеты Багратиона, показывает его письмо от 8 августа, где он уверяет Ростопчина, что ныне «столица обеспечена»… Порицая образ действий Барклая, Багратион не стесняется в отзывах: «Ваш министр, — пишет он Аракчееву, — может хороший по министерству, но генерал не то, что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего отечества». Барклай «не имеет вожделенного рассудка или лисица», характеризует он своего соперника в письме к Ростопчину. Указывая на себя в письме Александру, он замечает: «Иноверцы [24] не могут так усердно служить»… Наконец Барклай не только изменник, но и «иллюминатус».

Наивность и искренность, в которые Багратион облекал свои выступления против Барклая, служат оправданием для личности Багратиона, геройски павшего на поле брани. Но если личные его подвиги давали высокие примеры бесстрашия и мужества, то бестактные поступки против Барклая не могли не иметь деморализующего влияния. А между тем именно Багратион при своем влиянии в армии мог быть лучшей опорой Барклая. Барклай ценил достоинство Багратиона, щадил его самолюбие, когда последнему, несмотря на старшинство в чинах, связи при дворе и огромную популярность в армии, пришлось при соединении под Смоленском двух армий стать в подчинение к Барклаю. Такт Барклая проявился уже в том, что он лично поехал навстречу Багратиона. Однако поведение Багратиона способно было вывести из терпения и всегда спокойного Барклая. Если верить рассказам очевидцев, в армии происходили бесподобные сцены: дело доходило до того, что главнокомандующие в присутствии подчиненных «ругали в буквальном смысле» один другого: «Ты немец, тебе все русские нипочем», кричал Багратион. «А ты дурак, и сам не знаешь, почему себя называешь коренным русским», отвечал Барклай. Можно ли в таких условиях говорить о какой-либо солидарности в действиях, являвшейся одним из главных залогов успеха…

Граф Витгенштейн (грав. Кардели с рис. Орловского)

Обострение отношений между главнокомандующими, неопределенность их взаимоотношений (Багратион фактически должен был подчиниться Барклаю, а между тем армия его продолжала составлять отдельное целое с особым штабом и т. д.), сознание необходимости объединить армии всецело в одних руках привело к назначению Кутузова [25] . Как отнеслись к этому факту Барклай и Багратион? Любопытное замечание по этому поводу делает в своих записках Ростопчин, как мы знаем уже, благожелательно настроенный к Багратиону: «Барклай, — сообщает он, — образец субординации, молча перенес уничижение, скрыл свою скорбь и продолжал служить с прежним усердием. Багратион, напротив того, вышел из всех мер приличия и, сообщая мне письмом о прибытии Кутузова, называл его мошенником, способным изменить за деньги» («Русск. Ст.», дек., 1889,693). Правда, А. Н. Попов не без основания указывает («Русск. Арх.», 1875, IX, 17), что последний отзыв может быть заподозрен в правдивости, так как записки Ростопчина, писанные много лет позже событий 1812 г., далеко не всегда являются надежным источником. Ростопчин излагает в записках некоторые события уже не так, как они рисовались ему в момент действия. И, вероятно, резкие слова, приписанные Багратиону и являющиеся отчасти отзвуком недоброжелательного отношения самого Ростопчина к Кутузову, должны быть сильно смягчены. Но можно думать, что в них есть и доля правды. При своей излишней прямолинейности, Багратион мог сгоряча сказать что-нибудь весьма резкое, так как, надеясь получить место главнокомандующего, Багратион отрицательно относился к Кутузову. Человек, как мы видели, весьма самонадеянный, Багратион думал, что он один может спасти Россию, что он один достоин вести войска к победе над Наполеоном. Багратион, конечно, знал, что многие указывали на него, как на заместителя Барклая. «Впоследствии я узнал, — говорит Ростопчин в своих записках, — что Кутузову было поручено многими из наших генералов просить государя сместить Барклая и назначить Багратиона». Не показывает ли это, что честолюбие и соперничество являлось и у Багратиона стимулом выступлений против Барклая? Не даром Ермолов, в ответ на жалобы Багратиона, — и тот должен был устыдить его: «Вам, как человеку, боготворимому подчиненными, тому, на кого возложена надежда многих и всей России, обязан я говорить истину: да будет стыдно вам принимать частные неудовольствия к сердцу, когда стремление всех должно быть к пользе общей; это одно может спасти погибающее отечество наше!.. Принесите ваше самолюбие в жертву погибающему отечеству нашему, уступите другому и ожидайте, пока не назначат человека, какого требуют обстоятельства»…

А. П. Ермолов (Портрет Доу. Грав. Пожалостина)

«Лицо круглое, огненные серые глаза, седые волосы дыбом, голова тигра на Геркулесовом торсе. Улыбка неприятная, потому что неестрественна. Когда же он задумается и хмурится, то он становится прекрасен и разительно напоминает поэтический портрет, написанный Доу», — таков отзыв о наружности Ермолова, данный Пушкиным.

Барклай безропотно подчинился и «в полковых рядах сокрылся одиноко». Самолюбие Барклая должно было страдать ужасно. Его заместитель явился с обещанием: «скорее пасть при стенах Москвы, нежели предать ее в руки врагов». И должен был последовать, в конце концов, плану Барклая. На военном совете после Бородина, когда Барклай первый высказал мысль о необходимости отступления, Кутузов, по словам Ермолова, «не мог скрыть восхищения своего, что не ему присвоена будет мысль об отступлении». И здесь постарались набросить тень на Барклая. Кутузов, желая сложить с себя ответственность, указывал в своем донесении, что «потеря Смоленска была преддверием падения Москвы», не скрывая намерения, говорит Ермолов, набросить невыгодный свет на действия главнокомандующего военного министра [26] , в котором и не любящие его уважали большую опытность, заботливость и отличную деятельность. Ведь записки писались, когда острота событий прошла [27] . На Бородинском поле Барклай проявил свою обычную предусмотрительность и энергию. Быть может, и не совсем скромно было со стороны Барклая писать своей жене: «Если при Бородине не вся армия уничтожена, я — спаситель», то все же это более, чем понятно, когда заслуги Барклая в этот момент явно не желали признавать. Барклай, уже лишившись главного командования, продолжал чувствовать к себе недоверие. Терпеть создавшееся двойственное положение было для Барклая слишком тяжело. И он искал смерти на поле битвы.

«Там устарелый вождь, как ратник молодой, Свинца веселый свист заслышавший первой, Бросался ты в огонь, ища желанной смерти… Вотще!»

Это не поэтический вымысел Пушкина. На другой день Бородина Барклай сказал Ермолову: «Вчера я искал смерти и не нашел». «Имевши много случаев, — добавляет Ермолов, — узнать твердый характер его и чрезвычайное терпение, я с удивлением видел слезы на глазах его, которые он скрыть старался. Сильны должно быть огорчения». Откровенные мнения Барклая о «беспорядках в делах, принявших необыкновенный ход», не нравились Кутузову. И в конце концов Барклай (22 сентября) совсем оставил армию. «Не стало терпения его, — замечает Ермолов: — видел с досадою продолжающиеся беспорядки, негодовал за недоверчивое к нему расположение, невмешательство к его представлениям»… Выступая с критикой, Барклай поступил честнее всех других. Он откровенно высказал в письме к Кутузову все те непорядки, которые господствовали в армии. «Во время решительное, — писал он, — когда грозная опасность отечества вынуждает отстранить всякие личности, вы позволите мне, князь, говорить вам со всею откровенностью»… Но еще с большей откровенностью высказался он в письме к императору Александру 24 сентября, т. е. тогда, когда решение оставить армию было принято им уже окончательно. «Я умоляю, ваше величество, — писал Барклай, — сделать мне это благодеяние, как единственную милость, которую прошу для себя»… «Я не нахожу выражений, чтобы описать ту глубокую скорбь, которая тяготит мое сердце, когда я нахожусь вынужденным оставить армию, с которой я хотел и жить и умереть. Если бы не болезненное мое состояние, то усталость и нравственные тревоги должны меня принудить к этому. Настоящие обстоятельства и способы управления этой храброй армией ставят меня в невозможность с пользою действовать для службы»… И Барклай очень резко отзывается об армии, находящейся под управлением неопытных лиц, причисленных к «свите двух слабых стариков, которые не знают другого высшего блага, как только удовлетворение своего самолюбия, из которых один, довольный тем, что достиг крайней цели своих желаний, проводит время в совершенном бездействии и которым руководят все молодые люди, его окружающие; другой — разбойник, которого присутствие втайне тяготит первого»… Высказав все накопившее чувство негодования, Барклай ушел… И хотя имя Барклая было реабилитировано после 1812 г. и ему вновь было поручено командование армией; хотя и памятник ему поставлен рядом с Кутузовым, но все же не Барклай вошел в историю с именем народного героя Отечественной войны. А, быть может, он более всех заслужил эти лавры.

С. П. Мельгунов

Граф Платов, атаман казаков (с англ. грав.)

енерал-лейтенант Дмитрий Сергеевич Дохтуров. По отзывам современников был приветлив, скромен, отзывчив и добр. «Ведь не деньги нас наживают, а мы их, — говаривал он. — Деньги я наживу еще, а помочь найду ли случай — не знаю». Такие взгляды, возведенные в принцип, делали его рыцарем без упрека и в то же время он был рыцарем без страха: участвуя в Семилетней войне, он был два раза ранен, взяв с бою золотую шпагу «за храбрость», под Аустерлицем он геройски отбивался от неприятеля и отступил лишь тогда, когда получил сведение об окончательном проигрыше сражения на других пунктах. Отряд его оборонял плотину, обстреливаемую неприятельскими батареями. Опасность для жизни была ежеминутная. Адъютанты напомнили ему о жене и детях, а он ответил: «Нет, здесь жена моя — честь, войска же мне вверенные — дети мои!» Войска любили его, и он взаимно был другом солдат и офицеров, видел в них родную семью и берег их, насколько мог; войска верили всегда его слову, почему он умел воодушевлять их и укреплять их дух в нужную минуту своей речью… «Братцы! будьте уверены, что на каждом ядре, на каждой летящей пуле написано, кому быть раненым или убитым! Вы сами видели, что Сидоров скрылся за ряды, но не ушел от смерти — он убит! Смерть, нагоняющая воина, есть смерть постыдная! Славно умереть там, где честь и долг назначают место!» В начале 1812 года он командовал 6-м пехотным и 3-м резервным кавалерийскими корпусами. Под Смоленском он был совершенно больной, но когда его спросили: может ли он принять командование, то ответил: «Лучше умереть на поле славы, чем на кровати», встал и исполнял свой долг до конца. Он был желанным вождем, так как он был всем своим существом, помыслами и действиями предан в военное время армии… «Я никогда не был придворным, не искал милостей в главных квартирах и у царедворцев, — я дорожу любовью войск, которые для меня бесценны!» Такие слова и соответственные им действия делали его кумиром армии.

Генерал-майор Алексей Петрович Ермолов. Путь жизни его был тернист. Судьба бросала его по прихоти своей как мяч. Главной причиной этого были его острый ум и язык, которые он вовремя не удерживал. Службу военную он начал в 1787 г., будучи пятнадцати лет отроду в лейб-гвардии Преображенском полку. «На 21-м году жизни (когда он был квартирмистром 2-го бомбардирского батальона) содержался под караулом, как преступник; найден невинным и обращен по именному Высочайшему повелению на службу; взят менее чем через две недели вторично, исключен из списков как умерший, заключен в С.-Петербургскую крепость и потом сослан в Костромскую губернию на вечное пребывание», пишет он в своем дневнике. Но судьбе, видимо, не улыбалось его «вечное пребывание» в глуши и он появляется на поле брани: сражение под Прейсиш-Эйлау покрывает имя его неувядаемой боевой славой, так как он спас армию, остановив бомбардировкой из орудий своей конно-артиллерийской роты наступление французов, причем огонь был открыт им без всякого приказания, по собственной инициативе. Затем под Кульмом вступил он в командование после тяжко раненого графа Остермана-Толстого и одержал победу благодаря сочетавшимся в нем на редкость высокому мужеству, энергии и большой проницательности. При этом случае он проявил еще и большую скромность: ему самому пришлось писать реляцию о Кульмском сражении, и он, умолчав о себе, приписал весь успех непоколебимому мужеству войск и распоряжениям графа Остермана. Остерман, получив известие об этом, несмотря на жестокие мучения, нацарапал Ермолову записку: «Довольно возблагодарить не могу, ваше превосходительство, находя только, что вы мало упомянули о генерале Ермолове, которому я всю истинную справедливость отдавать привычен». Неудивительно, что он должен был иметь обаяние на армию описанными качествами да еще присоединением к ним простоты в обхождении и приветливости с младшими. Но ему не прощали язвительности и это отзывалось на его карьере: он получил в 1812 году лишь назначение начальником штаба 1-й армии [28] .

П. В. Чичагов

Адмирал Павел Васильевич Чичагов. Он испытал много злоключений, которые начались еще со смерти императрицы Екатерины II и вступления на престол императора Павла I, которое застало его в должности адъютанта при отце, — знаменитом адмирале Чичагове. Ему часто приходилось бывать при Высочайшем дворе, и здесь он, подобно Ермолову, резко, остроумно и откровенно высказывал свои мысли о широких реформах, о необходимости освобождения крестьян, порицал русское дворянство и восхвалял английские порядки. Это создало ему партию врагов среди приближенных императора: любимец Павла I Шишков, граф Кушелев, Мордвинов и другие сплотились против него. Первый удар был нанесен ему в 1797 году после больших маневров флота у Красной Горки. Чичагов командовал кораблем «Ретвизан», на котором был государь, который, лично убедясь в преимуществе этого корабля перед другими во всех отношениях, благодаря выдающимся способностям командира «Ретвизана», дал ему орден св. Анны 5-й степени и объявил награждение чином полковника. Когда же отправляли к нему письменный царский приказ, то на конверте случайно, надо полагать, написали «подполковнику»; Чичагова это ввело в сомнение и он послал графу Кушелеву письмо с вопросом: «как мне считать себя: полковником или подполковником»? Кушелев, пользуясь случаем сделать ему неприятность, ответил, что ему надо считать себя в том чине, каким он означен «на конверте». Самолюбивый Чичагов обиделся и подал в отставку. Государю так сумели доложить прошение, что он повелел уволить Чичагова без пенсии «по молодости лет». Выйдя в отставку, Чичагов хотел было поселиться в деревне, заняться хозяйством и улучшить положение своих крестьян, но обстоятельства сложились иначе: изучая в 1792–93 гг. в Англии некоторые особенности морского дела, он познакомился с дочерью капитана Проби и стал ее женихом; в то же время, как он вышел в отставку, умер отец его невесты, и она, оставшись одинокою, не могла ждать долее, почему просила его приехать. Чичагов подал государю прошение об увольнении за границу для женитьбы. По докладе канцлером графом Безбородко прошения получена была резолюция государя: «в России настолько достаточно девиц, что нет надобности ехать искать их в Англии». Вместе с сим повелено было принять Чичагова на службу с производством в контр-адмиралы и государь назначил его командовать эскадрой, отправляемой в помощь Англии со стороны Голландии. Ненавистникам Чичагова не улыбалось такое возвышение, почему Кушелев поспешил доложить государю, что молодой адмирал может воспользоваться такой командировкой, чтобы перейти под благовидным предлогом в английскую службу, так как он очень симпатизирует англичанам. Павел Петрович разгневался и потребовал Чичагова к себе в кабинет. Здесь он стал бранить его, обвинять его в измене и, в конце концов, велел заключить его в Петропавловскую крепость. Чичагов был кавалер ордена св. Георгия, и ссылаясь на привилегии свои по этому ордену, резко протестовал против заключения в крепость. Вспыльчивый государь вышел из себя и приказал дежурному флигель-адъютанту, присутствовавшему при этой сцене, «сорвать» с Чичагова орден, на привилегии которого он ссылался. Граф Уваров, бывший дежурным, исполнил это приказание. Тогда Чичагов снял с себя и мундир, который бросил к ногам Павла, и был отправлен в крепость в одном жилете. Собственноручный указ императора Павла, посланный тотчас с. — петербургскому военному губернатору, был такого содержания: «Якобинские правила и противные власти отзывы посылаемого к вам Чичагова принудили меня приказать запереть его в равелине под вашим смотрением». Это случилось 21 июня 1799 года. Павел Петрович был гневлив, да отходчив, и потому заключение Чичагова было непродолжительно: его освободили в то же лето и назначенная ему в командование эскадра (6 кораблей, 5 фрегатов и 2 транспорта) отвезла в Голландию дивизию г.-м. Эссена. Дальнейшая служба его, особенно с воцарением императора Александра I, не была ничем омрачена. Отечественная война застала его на посту главнокомандующего молдавской армией, главного правителя Молдавии и Валахии и главного начальника черноморского флота, а затем ему вверена была дунайская армия, во главе которой он дал отпор соединенной австро-саксонской армии князя Шварценберга, оттеснив ее в герцогство Варшавское [29] .

М. А. Милорадович

Михаил Андреевич Милорадович, заслуживший прозвание «русского Баярда», соратник Багратиона по итальянскому походу, бывший для Суворова «Миша», — личность далеко незаурядная. Во-первых, он был очень образованным человеком и в общем смысле и в специальной области: прошел курс в университетах Кенигсбергском и Геттингенском, изучил артиллерийское дело в Страсбурге и фортификацию в Меце. Во-вторых, за ним были и боевой опыт и боевая слава. Будучи записан с 1780 г. в лейб-гвардии Измайловский полк на службу, он был уже к 1799 г., на двадцать первом году отроду, генерал-майором и выступал с Суворовым в походе против французов. В бою он не знал удержу, воспоминания о нем пестрят самыми отчаянными подвигами. Надо произвести нападение на французов, расположенных в горной долине, а отряду русскому нет удобного пути для спуска, — Милорадович скатывается с горы на спине, за ним мгновенно следует весь отряд, и французы, не ожидавшие такого фокуса, оттеснены. Наседают французы при Борго отчаянно на наш отряд; дрогнули ряды и едва не отступили, но Милорадович схватил знамя и бросился вперед со словами: «Солдаты! Смотрите, как умирают генералы!» и… победа была вырвана из рук французов, а он остался невредим, — судьба хранила его от пуль и штыков, хотя он всегда был в опаснейших местах. Солдаты шли за ним беззаветно. Он был их друг и делил с ними «голод и холод и все солдатские нужды». Первым являлся он в строй на коне и последним сходил с него. Если была неудача, то он, но примеру своего гениального учителя, показывал себя особенно веселым, смешил всех и разгонял уныние; воодушевлял всех даже тогда, когда всем казалось, что смерть неизбежна. Кроме того, он был безгранично добр и не умел никому отказывать в помощи, хотя сам, любя покутить, зачастую сиживал без гроша и обед его состоял: из кофе и… трубки. По силе же любви к родине он не уступал другим выдающимся деятелям боевой страды этой эпохи. Наглядное доказательство этому дают действия его при избрании главнокомандующим Барклая. Он был старше Барклая по службе, но, как настоящий солдат, думал не о местничестве, а о пользе России. Пост главнокомандующего не привлекал его, он не смотрел на него как на выгодное место, а судил по его ответственности и сознавал, что занять его не всякому по плечу. Поэтому он сам просил государя за Барклая, когда понадобилось заменить Витгенштейна. Когда же государь сказал про Барклая, что он «не захочет командовать», то ответ Милорадовича был таков: «Прикажите ему! Тот изменник, кто в теперешних обстоятельствах осмелится воспротивиться Вашей воле!» [30] .