Отечественная война и русское общество, 1812-1912. Том III
Шрифт:
М. А. Милорадович П. И. Багратион (Тропинина)
Ген.-лейт. Н. Н. Раевский (луб. карт. 1814 г.)
Генерал-лейтенант Николай Николаевич Раевский к началу войны был уже окружен славой, как воин и как человек также. О качествах его не было разных мнений, — все воздавали ему хвалу. Пушкин писал о нем: «Свидетель екатерининского века, человек без предрассудков, с сильным характером и чувствительный, невольно привязывал к себе каждого». — «Он был всегда одинаков со старшими и равными себе, в кругу друзей, знакомых и незнакомых, пред войсками, в пылу битв и среди мира», свидетельствовал Денис Давыдов, и даже Ермолов, который в воспоминаниях своих мало кого хвалит, отзывается о нем так: «бестрепетный Раевский!» И на самом деле, боевые качества его фактически были подтверждены: в 1806 году, сражаясь в течение семи дней без отдыха, без продовольствия, без подкреплений, сам раненый в ногу и оставшийся в строю, он мужеством своим и твердостью удивил и русскую и неприятельскую армии. И в Отечественной войне он оправдал вполне возлагавшиеся на него надежды: и в тот момент, когда на плотине под Салтановкой вывел он перед колонну двух сыновей своих (10 и 16 лет) под картечь французской батареи, чтобы воодушевить войска, и тогда, когда в Бородинском сражении, ожидая с минуты на минуту грозного удара французов на батарею свою, бывшую в центре позиции, он без замедления послал Багратиону, на которого уже обрушились французы, половину своих войск, подвергая себя крайней опасности, но выручая общую пользу дела.
Граф Петр Петрович Коновницын, отличался большим организаторским талантом и храбростью [31] . Бился в рядах солдат. И проявлял неустрашимость и величайшую самоотверженность: всегда, например, одевался просто и по форме, но когда надо было идти в рукопашный кровавый бой с врагом, он одевал полную парадную генеральскую форму. Организаторский талант его был ярко проявлен в 1806 году при формировании петербургской милиции (земского ополчения) по избрании петербургского дворянства. Когда в 1808 году началась война со Швецией, он был назначен дежурным генералом финляндской армии графа Буксгевдена. Здесь он прекрасно образовал продовольственную и квартирмейстерскую части; кроме этого, особенной любовью его пользовалась артиллерия, почему он не упускал случаев сам устанавливать батареи и руководить их огнем. К боевому огню он вообще старался внушать серьезное отношение. «Каждый стрелок должен знать, сколько пуль у него в суме, сколько смертей несет он неприятелю», говаривал он. В Отечественную войну он начальствовал 3-й пехотной дивизией, был дежурным генералом русских армий при Кутузове, причем, занимая эту должность, сформировал в две недели новую армию; за подвиги в боях под Тарутиным, Малоярославцем, Вязьмой и Красным получил орден Георгия 2-й степени.
31
Молодой Воронцов в письме к отцу в Лондон так характеризует Коновницына: «Этот человек великих заслуг, характера, достойного уважения, и замечательной и неустрашимой храбрости и хладнокровия». Ермолов считает, что Коновницын не оправдал надежд, которые на него возлагали. Ред.
Граф П. Х. Витгенштейн Граф П. П. Коновницын (Из собрания Ушакова, 1822 г.)
К Коновницыну присоединим и того, кто записал блестящую страницу в историю русских войск, защитив пути на Петербург, по которым двинулись было: Макдональд из Курляндии и Удино с берегов Двины, — графа Петра Христиановича Витгенштейна. Отец его, происходивший из древнего германского рода Сайн-Витгенштейн фон Берлебург, вышел из-за границы в русскую военную службу при Елизавете Петровне. Мать его происходила из княжеского рода Долгоруких и любовь к России была вкоренена в нем с детства. В нем соединялись рыцарское отношение к людям, без различия — равны они ему по положению, стоят выше его или находятся у него в подчинении и характер твердый, решительный; неся боевую службу, Витгенштейн неоднократно возбуждал войска примером своей личной храбрости и неустрашимости [32] .
32
При несомненных боевых достоинствах Витгенштейн не отличался, однако, распорядительностью и особенно в области административной. Это обнаружилось во время заграничных походов, когда Витгенштейн, после смерти Кутузова, был назначен главнокомандующим армией. «Беспечность его относительно внутреннего управления армии, — говорит один из современников, — привела его в расстройство до такой степени, что иногда не знали расположения некоторых полков. Главная квартира походила на городскую площадь, наполненную вестовщиками. По доброте души своей, он не воспрещал к себе свободного доступа никому. Комната его наполнена была всегда праздными офицерами, которые разглашали сведения о всех делах, даже и самых секретных; по этой причине, как бы тайно ни было дано повеление графу, оно немедленно делалось всем известным»… Современники готовы были исключительно этой «беспечностью» объяснять поражения под Люценом и Бауценом. Витгенштейн был заменен Барклаем. Ред.
М. И. Платов
Как представитель войска, особенно способствовавшего успехам войны во всевозможных случаях, Матвей Иванович Платов вполне заслужил, чтобы ему было отведено особое место. Родился он 6 августа 1751 года в станице Старочеркасской. Тринадцати лет он поступил уже на службу урядником, а двадцати лет был командиром полка. Боевой формуляр его достигает редкой полноты. Начиная от боя на реке Кулалы, где он бил турок 3 апреля 1774 года, он был участником ряда выдающихся сражений, военных подвигов и целых войн: с Суворовым бьется он под Очаковым и Измаилом, причем в военном совете под стенами Измаила первый сказал Суворову: «штурмовать»; в 1782–1783 годах сражался с лезгинами и турками, а в 1796 — с персами под Дербентом; в 1805–1807 г. борьба с Францией, и Платов везде в опасных местах… «Тут жарко, тут опасно, а где безопасно?» Это — ответ его подчиненным, просящим беречь себя… Знания помогли ему привести в исполнение мысль о присоединении во время боев к иррегулярным войскам регулярной артиллерии путем соединения тактики этих войск. Как человек, он был бескорыстен, религиозен. Первый историограф Войска Донского С. И. Глинка пишет о нем: «воин-богатырь и прямой человек на путях человечества». С трудом добыто им было все, что он имел, в конце концов: и слава, и служебное положение, и положение общественное. «Я давно служу, много видел, и Бог видит, каково пробиваться за себя и за других. Жизнь — бедовое дело…» Слова эти сказаны Платовым Глинке и увековечены последним. И действительно, были моменты в жизни его, когда ему оставалось, казалось, только погибнуть. В 1797 году, например, подвергся он опале. Но, когда спустя несколько времени император Павел I успокоился от гнева и повелел выпустить его из крепости, то оказал ему знаки внимания по истинным заслугам. Аудиенция при Дворе назначена ему была вечером и было устроено полутемное освещение, «чтобы ослабевшим глазам Платова не было больно». На приеме император спросил Платова: «Что сделать с твоими врагами?» — «Простить! Простить их, ваше величество!» поспешно ответил Платов. Платов умел обходиться с подчиненными, и заслужил общую любовь и уважение в казачестве [33] . Питаемые к нему чувства осязательно отозвались в начале 1812 года, когда по письмам его донское казачество выставило в армию двадцать полков, облеплявших все время армию Наполеона, по его собственным словам, «как аравитяне в пустыни», на долю которых выпала честь первым «приветствовать Наполеона» у Ковно, за Неманом, 12 июня [34] .
33
В «Русском Архиве» (1876 г., № 8) напечатано любопытное письмо «Середининской станицы казака Ермолая Гаврильевича к атаману своему Матвею Ивановичу». Письмо это прекрасно объясняет причину любви казаков к своему атаману. Платов был человек совершенно некультурный по своим воззрениям и предрассудкам очень близкий к рядовому донцу. Это и объединяло начальника и подчиненного. «Отец ты наш, Матвей Иванович! — начинает свое письмо казак. — Давно мы от тебя, отца, грамотки не видели; уж не гневен ли ты, родимый наш!.. Есть у нас горюшко, хоть не горе, а лишь смех один. Наш Макар Федорыч ездил с Дона в ближнюю губернию и привез нам весть, что в каких-то басурманских бумагах писано, что дивится хранц, как мы, мужики простые с бородами и в кафтанах долгополых, завсегда ему ребра перессчитываем»… После довольно длинных и наивных рассуждений по этому поводу, казак заключает: «Не прогневайся, отец Матвей Иванович, что пишу к тебе такую речь простую, казацкую! Все мы знаем, отец батюшка, что и ты изволишь носить на твоей груди богатырской корешки от твоего сада зеленого. Корешки ведь с Дона-тихого, а мы там с тобой родилися. Эх, бывало, во чужой земли приключится немочь лютая; разведешь щепоть земли Дона-батюшки в воде свежей, выпьешь — как ни в чем не был!.. Ты, отец наш, ты наш батюшка, любишь Русь и любишь Дон-святой! Ведь мы ведаем все, что ты ни делаешь; знаем мы, что нет ни гонца, ни посла от вас, чтобы ему ты не приказывал: „поклонись Дону Ивановичу; ты напейся за меня воды его, ты скажи, что казаки его служат верою и правдою!“ А ведь это-то нам, батюшка, слаще меда, слаще сахара». Любопытно, что этот «гунн», по отзыву Свербеева, получил от Оксфордского университета звание «доктора прав».
34
Деятельность Платова вызвала, однако, нарекания в 1812 г. и прежде всего со стороны Барклая-де-Толли. Последний был недоволен «беспечностью» и «нераспорядительностью» Платова, как начальника ариергарда русских войск. После соединения армии под Смоленском Барклай писал 22 июля императору Александру:
«Генерал Платов, в качестве начальника иррегулярных войск, поставлен на слишком высокую степень, не имея достаточно благородства в характере, чтобы соответствовать своему положению. Он эгоист и сделался сибаритом до высшей степени… было бы величайшим счастьем для войск… если бы вы нашли возможным под каким-нибудь предлогом… При этом можно было возвесть его в графское достоинство, чего он желает более всего на свете. Его бездеятельность такова, что я должен отряжать к нему моих адъютантов, чтобы кто-нибудь из них находился при нем, или на его аванпостах, для того, чтобы быть уверенным, что мои предписания будут исполнены». Александр согласился… Официально Барклай дал самый лестный отзыв о Платове (очевидно, чтобы наградить его графским титулом): «Его примерная храбрость, благоразумные распоряжения и отличное в военном деле искусство обеспечивали все движения наши, удерживали превосходнейшие силы неприятеля»…
Место Платова занял Коновницын: «он доставил армии несравненно больше спокойствия, нежели прежде атаман Платов», замечает Ермолов. Ермолов в своей оценке всецело примыкает к отзыву Барклая. «Атаман Платов, — пишет он, — не раз уже был замечаем нерадиво исполняющим свои обязанности, а кн. Багратион сказывал мне, что, когда он находился с ним при отступлении из Литвы, он изыскивал способ возбуждать его к предприимчивости и деятельности чрезвычайной, проведав неодолимое его желание быть графом»… «Мне, — добавляет Ермолов, — причина недеятельности его, кажется, — просто незнание его распоряжения разного рода регулярными войсками, особенно в действиях продолжительного времени. Быть начальником казаков, решительным и смелым, не то, что быть генералом, от которого требуется другой род распорядительности в связи с искусством непременно. Атаман Платов, принадлежа к числу людей весьма умных и отлично проницательных, не мог не видеть, что война 1812 г. в свойствах своих не сравнивается с тем, в которых он более многих других оказал способностей»…
Характерная черта для эпохи: Ростопчин и Платова занес в списки людей «опасных». Он чуть ли не заподозревал Платова в готовности передаться Наполеону: «по злобе Кутузова его преследуют, а у него бродят дурные замыслы в голове». И сам Ростопчин этого опасного человека называл: «болтун и немного пьянюга». Ред.
Генерал-от-кавалерии, граф Александр Петрович Тормасов к началу Отечественной войны был уже в чине полного генерала и был назначен главнокомандующим 3 обсервационной армией. Победа под Кобриным выдвинула его в ряды героев Отечественной войны.
Победой при Кобрине, впрочем, и ограничивалась вся слава Тормасова в Отечественную войну. После смерти князя Багратиона, он назначен был главнокомандующим 2 армией и в преследовании французов довел ее до Вильны, причем этот период не ознаменован какими-либо особенными заслугами Тормасова, хотя он и получил по изгнании французов орден св. Андрея Первозванного.
Талант его, как полководца, не принадлежит к числу первоклассных, что уже доказывается, хотя бы и тем, что его назначили главнокомандующим 3 обсервационной армией, против которой были лишь баварский корпус Ренье и австрийский Шварценберга, и не назначили в армию, принимавшую удары главных сил Наполеона [35] . Это был лишь человек, добросовестно относящийся к своим делам. Вспыльчивый же его характер, надменное отношение к подчиненным, излишняя строгость и требовательность во всем, чрезмерная скупость на награды, делали графа Тормасова далеко не популярным среди его сослуживцев и подчиненных. Трудно было ужиться с его тяжелым характером, а еще труднее — заслужить его одобрение.
35
Несмотря на полученные награды за «пустяшную победу», как называл Поздеев дело при Кобрине, Тормасов считал себя обойденным. И как бы в виде компенсации в 1814 г. он был назначен главнокомандующим Москвы вместо Ростопчина. Декабрист бар. Штейнгель передает такой диалог между Александром и Тормасовым. Во время одной из аудиенций сказал Александр: «Александр Петрович, ты на меня сердишься за то, что я армию твою отдал Чичагову: я думал, что он, как личный враг Наполеона, будет действовать с полной энергией; я ошибся». Тормасов отвечал на это: «Государь, и я никогда другом Наполеона не был». — «Знаю, — прибавил государь, — я виноват, но постараюсь загладить это». Вскоре последовало назначение Тормасова на новый пост. Ред.
Совсем другое место среди героев Отечественной войны занимает барон Фердинанд Федорович Винцингероде. Этот человек два раза переходит из гессенской службы в австрийскую и обратно, прежде чем поступил в русскую, в которой он и окончил свое военное поприще. Ничего нет мудреного в этой перемене служб бароном Винцингероде; он не является единичным примером для той эпохи: Мишо-де-Боретур, Багговут, Беннигсен и другие являются лишь иллюстрацией нравов того времени. Война родит кондотьеров, и Винцингероде был одним из них. Но России он послужил.
Первоначальную свою службу он начал в гессенской армии; в 1790 году он перешел на службу в австрийскую армию и участвовал, в Нидерландской кампании. В 1792 году снова перешел на службу в гессенскую армию, а в 1794 году после этой кампании снова — в австрийскую армию, где и пробыл вплоть до заключения Кампо-Формийского мира. Неведомо какие обстоятельства заставили его вновь переменить службу, но только в 1797 году барон Винцингероде является уже на русской службе и в 1799 г. сделал поход в Италию и Швейцарию. В 1802 году был назначен генералом-адъютантом.
В 1809 году барон Винцингероде снова на службе Австрии, и в сражении при Асперне, предшествовавшем знаменитому Ваграму, ранен пулей в ногу.
В лихой год Отечественной войны Винцингероде уже вновь на русской службе, и после соединения наших армий под Смоленском первый открыл партизанские действия.
По выступлении французов из Москвы, Винцингероде доносит лично обо всем государю [36] и его донесения были самые животрепещущие, потому что он был в ближайшем соседстве с французами. При выступлении французов из Москвы по своей горячности Винцингероде был взят в плен французами вместе со своим адъютантом Нарышкиным, и в Верее 15 октября представлен Наполеону. «Вы служите российскому императору?» спросил у него Наполеон. «Служу», ответил Винцннгероде. «А кто вам это позволил? Бездельник! Я вас встречаю везде в рядах неприятелей моих. Зачем въезжали вы в Москву? — Выведать, что там делалось? О чем хотели вы говорить с моими войсками? Взгляните, в каком состоянии Москва. До того довели ее 50 бездельников, подобных вам. Вы употребляли все средства для убиения моих солдат на больших дорогах. О! ваша судьба кончилась. Жандармы! — возьмите его, расстреляйте, избавьте меня от него. Сейчас расстреляйте его, если он — уроженец какой-либо области Рейнского союза. Я — ваш монарх; вы — мой подданный».
36
Винцингероде пользовался вообще большим доверием со стороны императора. «Nous nous comprenons avec lui», как сказал Александр кн. С. Г. Волконскому, служившему под начальством Винцингероде и явившемуся к императору с письмом от своего начальника. Это доверие и расположение Александра, вероятно, следует отчасти объяснять и той «дружеской связью Марии Антоновны Нарышкиной с Винцингероде», о которой говорит в своих записках (стр. 194) кн. Волконский. Автор записок сохранил о Винцингероде самые лучшие воспоминания, говорит о его «рыцарских чувствах» и т. д. Между прочим, кн. Волконский передает очень любопытный эпизод, характерный для обрисовки деятельности и личности Винцингероде. «В один день, — пишет Волконский, — получил я от подполковника Розенберга извещение, что по назначенной реквизиции фуража и людского продовольствия командуемого им Изюмского гусарского полка из имений ген.-адъют. Балашова управляющей этим имением не только что отказал в выдаче по ассигновке, но выгнал фуражировавшую команду и отправил нарочного в Тверь, чтобы оттуда послать эстафет с жалобой на действия военного управления». Когда Винцингероде узнал об этом, он приказал Волконскому передать Розенбергу, «чтобы он, если не хотят ему дать назначенное мирным путем, взял бы вдвое силою. К этому же Винцингероде еще сказал, что впоследствии от царя зависит платить за забранное, но теперь, когда правительству на защиту отечества нужна каждая копейка, нечего заботиться о выгодах помещичьих и что грустно будет, если приближенные к царю не будут давать примера пожертвованиями и особенно в предстоящих обстоятельствах, потому что зачем беречь теперь русским то, что завтра, если сохранено будет, может быть взято французами».
Винцингероде был человек вспыльчивый и несдержанный. И на этой почве у него постоянно происходили недоразумения. О них также рассказывает в своих записках кн. Волконский. И всегда раскаивался в своем раздражении и запальчивости, всегда готов был принести подчиненному извинение за нанесенную обиду. Однажды Винцингероде, взбешенный, что его приказание о дружелюбном обращении к жителям не соблюдается (в 1813 г.), ударил по лицу офицера, приняв его за солдата (офицер был из молдавской дивизии кн. А. А. Суворова, где все офицеры носили солдатские мундиры). Когда Волконский указал Винцингероде на непристойность такого поступка, он тотчас же извинился и предложил дать «сатисфакцию поединком», как единственное средство исправить «неумышленный поступок». Офицер, впрочем, попросил только, чтобы генерал «при случае» не забыл только его «представлением». Этой вспыльчивостью Винцингероде следует отчасти объяснять его столкновения с Денисом Давыдовым, которого он просил от себя убрать, так как ему «не нужен подчиненный, который считает себя умнее его». Столкновения же и неприятности с Витгенштейном закончились оставлением Винцингероде команды состоящих под его начальством войск (1813 г.). Он был назначен состоять при императоре. Ред.
Оказалось, что Винцингероде не уроженец Рейнского союза, а следовательно, и не мог быть расстрелян, как военнопленный. К тому же Кутузов по личному приказанию Александра пригрозил Наполеону расстрелять французского генерала в случае гибели Винцингероде. Впоследствии, при отступлении французов, он был освобожден партизанским отрядом полковника Чернышева.
Отважный и бесстрашный, преданный России, по-видимому, искренно, Винцингероде заслуживает, чтобы его имя было упомянуто в числе героев 1812 года.
В. Федоров
Граф Л. Беннигсен (Пис. Доу)
3. Беннигсен
Подп. В. П. Федорова