Чтение онлайн

– Держите! – я почти рявкаю.

Злобный запал почти прошел, но я понимаю, что стоит убрать командный голос, и Воронцов снова примется за свои закидоны.

Тимка один в один такой. Особенно, когда болеет. У него две стадии во время простуды: бегает как ошпаренный кругами и творит, черт знает что, и лежит колбаской. Как бы мне из Воронцова такую колбасу навертеть?

Он бы еще отжался!

Но в слух этого не произношу, догадываясь, что Виктор может это воспринять как руководство к действию.

– Ты чего? – распахнув чайные глаза смотрит на меня с опаской.

– Вот я и увидела, насколько вы взрослый!

Лицо Виктора после этих этюдов заливает лихорадочный румянец, даже тонкий шрам на подбородке выделяется четче. Господи, ведь он, наверное, такой безголовый, наглый и самодовольный, потому что его в детстве избаловали. Неужели Тимка таким охламоном вырастет? Я ведь тоже, когда смотрю в светло-карие глаза, опушенные ресницами, ругаться не могу.

Обиженный взгляд из-под капающего полотенца, намекает мне, что я не права.

Но я права!

Вот и второе полотенце сейчас как в холодной воде намочу, сразу весь театр прекратится!

Но я тряпка. Водичку делаю потеплее.

И вообще спустя десять минут замечаю, что вместо того, чтобы сурово и по-спартански обтереть, я нежно промокаю пылающую чувствительную кожу. Осознав это непотребство, я смущаюсь и прекращаю процедуры.

– Виктор Андреевич, в кровать! – командую я.

– Всегда бы так, – ворчит он сипло, но смывается быстрее, чем отхватывает полотенцем еще раз.

В комнате Воронцов, строя оскорбленную невинность, дожидается меня на постели.

Под моим грозным взглядом, покорно выпивает таблетку, но с таким видом, будто ему хины дали.

– Плед дать? – сурово спрашиваю я, стараясь не выходить из роли Фрекен Бок.

– Жарко, не надо плед, но мне нужна конфетка за невкусное лекарство, – требует Воронцов, и не успеваю я ответить ему что-то достойное, как он притягивает меня к себе и целует.

Как я и предполагала, слабость Виктора не так сильна, ему вполне удается завалиться на постель со мной в обнимку. Только вот, похоже, он тратит на это все силы.

Самое шокирующее, что мне не удается высказать все, что я о нем думаю, потому что Воронцов отключается прямо на мне.

За что мне это?

Ведь четыре дня идиллии было. За все время из всех проблем самыми серьезными стали расквашенный нос Тимошки и порванная резиночка с божьей коровкой у Тиль.

С возвращением Виктора все рушится.

И прямо на меня.

Причем, в прямом смысле слова.

Воронцов отрубается своевременно, но весьма неудобно, как и все, что он делает.

Отпихнуть эту махину мне не удается. Обмякшее тело Виктора напрочь вдавливает меня в постель.

Сначала я думаю, что он меня разыгрывает. Потом мне приходит в голову, что Воронцов потерял сознание. Но прислушавшись к его мерному дыханию, мне с прискорбием приходится убедиться, что Виктор спит.

Как я зла!

Кто-то всю ночь мою грудь караулил, а мне теперь отдувайся!

Отчаявшись откатить товарища, я, скрипя зубами, выползаю из-под него. Это дается мне не так-то просто, но энтузиазма мне добавляет понимание, что в любой момент Екатерина может вернуться и стать свидетелем этой неловкой сцены.

Взопревшая я с неимоверными усилиями вырываюсь на свободу.

И стоит мне покинуть постель, как спящий Воронцов, почувствовав, что матрасик сбежал, как ни в чем не бывало, перекатывается на спину и вольготно располагается, раскинув руки.

Боже, кто бы знал, как мне хочется отлупить его полотенцем еще раз.

Уберегая от моей несдержанности этого невыносимого типа, возвращается Екатерина.

– Как вы тут?

– Спит, если не издевается, конечно, – ворчливо отвечаю я. – Все. Пост сдал, пост принял. С меня хватит. Я не в сиделки нанималась.

Екатерина хмыкает.

– Ну пошли ужинать.

– А вы с ним не останетесь? – изумляюсь я.

– Зачем бы это? – пожимает она плечами равнодушно. – Большой уже. И вроде не при смерти.

У меня дар речи пропадает.

– А меня за что?

– Ну он же так добивался внимания, что ж я сухарь, что ли? – и выходит из Воронцовской спальни.

– То есть вы сейчас признаетесь, что меня подставили? – догоняю я Екатерину, пылая возмущением.

– Какие громкие слова, – смеется она. – Голубцы будешь?

И никаких угрызений совести.

– Вы случайно не родственники? – с подозрением уточняю я.

– Не случайно, – все еще посмеивается Екатерина. – Дальние.

А так и не скажешь, что дальние.

– Екатерина, знаете, не надо больше так делать. У нас с Виктором Андреевичем и так сложные отношения…

– Я бы сказала, сложноподчиненные, – перефразирует Екатерина.

– … и я бы хотела, чтобы они не выходили за рамки деловых, – заканчиваю, несмотря на подкол со стороны родственной домработницы. – Мне здесь осталось провести два с половиной дня. Проблемы мне не нужны.

– Рамки какие-то понаставила уже. Вы уж сами как-нибудь разберитесь, чтоб мне не приходилось вмешиваться.

Ставя точку в диалоге, Екатерина выставляет передо мной тарелку с голубцами.

Я зависаю над блюдом.

В смысле, разберитесь? Я свою позицию уже обозначила, только она почему-то не устраивает Воронцова. То есть решение проблемы – сдаться ему?

Я не согласна!

Словно в ответ на эти мысли в голове эхом проносится: «Я болен тобой». И я вспыхиваю от внезапно нахлынувши эмоций.

Ну почему Воронцов такой Воронцов?

От тяжких дум меня отвлекают ссыпавшиеся по лестнице вниз, как горох, и с визгом нагрянувшие на кухню дети.

– А где папа? – интересуется, шумно отодвигая стул, Тиль. За время моего отсутствия ее прическа снова превратилась в стандартную детскую «я упала с самосвала», и Тимошки под носом нарисованы шикарные гусарские усы. Зеленым фломастером.

Дурдом.

– Отдыхает, – спокойно отвечает Екатерина.

– Пока Виктора не было, все было нормально, а теперь вот, – жалуюсь я непонятно кому.