Отказ не принимается
Шрифт:
Господи!
Как все сложно!
Приняв душ, я на цыпочках возвращаюсь в спальню. Будить Воронцова не хочу. Не знаю, как с ним сейчас разговаривать. Мне не по себе. И я не хочу увидеть победный блеск в его глазах. И вообще, я все еще хочу убежать на край света.
Но дети рано или поздно дособирают свое звездное небо, и придут искать меня. А тут Виктор. Голый.
Накинув то самое вязаное платье под горло, которое так не понравилось Воронцову, я иду в детскую, откуда доносятся голоса. Я еще только заглядываю в комнату, а уже стремительно краснею.
Для этого нет причин, но мне кажется, что Екатерина прекрасно знает, чем я занималась. Нянька, блин.
– Мам, смотри сколько! – Тимка восторженно показывает мне кучку, которую подпихнул себе под живот. – Вот такой большой будет!
Он размахивает ручками, показывая просто эпический масштаб.
– Да ты что! – ахаю я, устраиваясь рядом.
И поражаюсь коварству Воронцова. Темное ночное небо, где только в центре луна, а остальное… Это ж озвереть можно!
Екатерина, оторвавшись от книжки с пистолетом на обложке, только посмеивается.
– Ладно, я думаю, ничего страшного не будет, если сегодня молоко с печеньем мы приговорим тут, а не на кухне.
Это не то, что нестрашно, я не представляю, как оттащить детей от пазлов. А говорят, что они в этом возрасте неусидчивые. Хотя Тиль постарше, ей, наверно, уже скоро в школу.
Пока я всячески нахваливаю детей и ругаю пазлы, которые не встают туда, куда всем хочется, Екатерина приносит большой поднос, а сама, сославшись на давление, уходит к себе.
Дети дружно открывают, какая классная тюря выходит, если скрошить все печенье в чашку с молоком, и, радостно обляпывая ковер, подключают к пазлам машинки и куклы. Начинается такой бедлам, что я уже думаю, не вернуть ли мне Екатерину, потому что без нее они совсем распоясались. Но буквально через полчаса и Тимка, и Тиль вырубаются прямо на паласе. И даже сказок не надо.
Нагулялись, насобирались, накричались, и теперь спят, как ангелочки, хотя еще пять минут назад это были дьяволята, чуть не сорвавшие штору.
Опасаясь, что побудка перевозбудит их опять, я просто перекладываю их на кроватки не раздевая, все равно в домашнем, и отношу поднос на кухню.
Там я и встречаюсь с Воронцовым.
При виде его обнаженной спины, на которой еще подсыхают редкие капли воды, сердце екает, а руки начинают дрожать.
Виктор, поднимавший поочередно крышки кастрюль на плите, оборачивается на звон задребезжавших друг о друга чашек на заходившем ходуном подносе.
Его взгляд меняется. Раздражение в нем испаряется, и появляется нечто другое, отчего и колени начинают меня подводить.
Плавно шагнув ко мне, он берет с подноса клетчатую салфетку и вытирает что-то у меня на шее.
– Там была какая-то еда, – хрипло поясняет Воронцов.
Похоже, дети и меня извозили.
Виктор забирает у меня поднос и ставит его на рабочую поверхность кухонного гарнитура, и я пячусь от него, не в силах отвести глаз от заострившегося лица.
– Куда же ты, Варя, – включается в Воронцове хищник. Он медленно наступает на меня, и пульс мой учащается. Чувствую себя зверьком в ловушке. – Я проголодался…
– В холодильнике… – начинаю лепетать я, но Виктор меня перебивает:
– Сначала сладкое, – и его выразительный взгляд говорит прямо о том, что он считает десертом.
– Я не… – все, я упираюсь в дверь кладовки, а все пути отступления мне отрезаны мощной фигурой Воронцова, остановившейся от меня в нескольких сантиметрах.
Я буквально кожей ощущаю, как он опять раскаляется.
Господи, ему мало того, что он уже получил?
На лице его написано, что мало.
Виктор подхватывает меня и усаживает к себе на бедра, впиваясь твердыми губами мне в шею. И дыхание сразу перехватывает. Властная ладонь забивается сразу под вязанный подол и стискивает ягодицу.
– Но дети… Екатерина… – слабо протестую я, понимая, что Воронцов решил меня взять прямо сейчас, и его ничто не остановит.
Виктор же просто открывает дверь в кладовку и, не прекращая целовать мое горло, задирает мое платье мне на талию.
Глава 39
Упираюсь в обнаженную грудь руками и ловлю ладонью глухой и частый стук сердца Воронцова. И прямо пропорционально его ускорению слабеют мои локти и запястья. Сопротивление тает свечным воском.
Жадные руки шарят по мне, будто высекая жалящие искры в местах прикосновений. Запускают дрожь, повышают температуру, провоцируют поддаваться этим грубоватым ласкам.
Виктор действительно, будто голодный, будто дорвался и не может остановиться. Мои прерывистые вздохи, которые я уже с трудом сдерживаю, запускают сумасшедшею реакцию. Я еще сдерживаюсь, а у Воронцова вырывает полурык-полустон:
– Вар-ря, Вар-р-рька… Я тебя сожру…
У меня горят кончики ушей, потому что эти слова сопровождаются захватом груди. Неожиданно для меня самой соски дисциплинированно напрягаются, словно ждали команды. И Виктору очень нравится эффект, вызванный его касаниями. Он катает твердые горошины между пальцами, трется между моих раздвинутых ног выпуклостью в паху.
Я в каком-то мареве.
Лихорадочном, темном и густом.
Когда Воронцов плотно прижимается эрекцией к моим трусикам, я понимаю, что они уже немного влажные.
На секунду меня снова захватывает паника. Что Виктор обо мне подумает? Что мне достаточно пары поцелуев, чтобы возбудиться? Что я потаскушка…
Я бросаю робкий взгляд из-под ресниц, но непохоже, что Воронцов вообще об этом думает. Он словно заводится все сильнее, переходя на высокие обороты. Снова и снова Виктор прижимается к моей шее, сдвигая подбородком мешающему вязаную горловину, шумно вдыхает мой запах, и у меня от этого бегут мурашки, и поджимаются пальцы ног. Домашние туфельки давно слетели с ноги. Одна еще на кухне, другая покинула мне гду-то тут в кладовке.
Но я спохватываюсь только сейчас, да и то всего на мгновенье.
Потому что, распаляясь сам, Воронцов и меня сжигает в огне своей страсти.
Ловлю себя на том, что уже подставляю горло губам, выгибаюсь навстречу рукам, хозяйничающим под платьем, а ногами обхватываю Виктора, будто боюсь, что он остановится…
Он и вправду вдруг замирает, уткнувшись в мой лоб своим:
– Черт, Варька… Я с ума схожу, как пацан. Могу не сдержаться… – шепчет он, а я не сразу соображаю, что его беспокоит. – Презервативы наверху.
Прагматичное и какое-то холодное слово «презервативы» меня отрезвляет.
Воронцов, конечно, совершенно прав. Предосторожности необходимы, но… магия момента рассеивается, и Виктор это чувствует.
Стискивая и придавливая меня к себе, он пресекает мою попытку вырваться.
– Нет, Варь. И не проси, – горячечно продолжает Воронцов шептать на ухо. – Это сильнее меня.
Виктор толкает ногой дверь, и выносит из темноты кладовки снова наружу. Я жмурюсь от яркого света и вцепляюсь в Воронцова покрепче, который стремительно несет меня на второй этаж. Стараюсь не думать о том, что платье у меня задрано до пояса, только надеюсь, что ни Екатерина, ни дети не попадутся нам по пути.