Чтение онлайн

Почитал я Васин дневник, и такие вот мысли мне в голову пришли. Задумывал я рассказ о Василии как небольшую поучительную историю: хорошему парню отказала девушка, он в город подался, там выучился, человеком известным стал, а она потом и пожалела. Даже концовку придумал: «Через десять лет эта девушка говорит матери парня: «Жаль только, поздно поняла, что Василий – дворец волшебный с башнями да каменными стенами, а мой Пётр так, ветхий заборчик, хоть и с абсолютным слухом»».

Рассказ же разлился, как река в половодье весной. Даже название «Абсолютный слух» по-другому себя обозначило.

Абсолютный слух не только в музыке, в любом деле необходим. Каждый в чём-то, что ему от рождения легко даётся, этот самый слух имеет, везде он нужен: и для строительства, и для шитья, и чтобы щи хорошо сварить. Да вы и сами лучше меня знаете – мысль не нова, найти её можно и у Б. Акунина, и у К. Кастанеды (это мне так вспомнилось).

Но ведь прелесть жизни в том, что каждый пусть и прописную истину для себя заново открывает и свой рисунок к общему узору присоединяет – этим и жизнь полнится.

Про Василия ещё много чего порассказать можно, так что продолжение следует…

И сказано всё, и точку поставил (вернее, многоточие), и фраза «продолжение следует» обычно в самом конце фигурирует, но захотелось ещё об абсолютном слухе поговорить. Подумалось, пусть финал в трёх частях будет – пышный, как Пётр Ильич Чайковский любил, правда, у него торжественно-величественные выходили, но это уж кто на что способен.

Финал, часть II

Слух в любом деле нужен, а у кого он абсолютный, тот вершин мастерства может достичь, если к слуху старание и умение прибавит. Если же человек ленив, никакой талант не поможет, останется дар его на всю жизнь или мёртвым грузом лежать, или бурьяном зарастёт, а может и по ветру развеяться. От самого человека зависит, каким он путём по жизни пойдёт, не всё, конечно, зависит, но многое…

Финал, часть III

Каждый в своём деле на внутренний слух ориентируется. И ошибки замечает и выявляет согласно своим ощущениям внутреннего лада и гармонии. В каждой профессии к внутреннему слуху внешний орган чувств прибавляется: у музыканта – слух работает, у архитектора – глаза и руки; у повара – обоняние и осязание. И чем у человека внутренняя настройка совершеннее и к абсолютной приближается, тем больше ошибок и недочётов он может заметить и в своей работе, и в работе других людей. Но чтобы их устранить, одного внутреннего слуха мало, – здесь подключаются знание и умение. Если же человек всем трём составляющим в своей профессии, да и в жизни, должное внимание уделяет, тогда они рука об руку идут и качественный продукт на-гора выдают, чистый, почти без примесей. Такой человек может и титул мастера принять, но это фактор внешний. Истинный мастер никогда творением рук своих не кичится и на заслуги не напрашивается, потому как награда для него – гармония, в этот мир приходящая через дела его, которые совершить он смог.

Сижу как-то вечерком, думаю – надо радио послушать. Осень, темнеет рано; в огороде всё убрано; банки с урожаем на полках в погребе рядком стоят; кот в кресле развалился – посапывает, сны свои кошачьи смотрит. Стал я колесико у приёмника крутить, блуждать в эфире и на какую-то волну наткнулся. Диктор и объявляет, что сейчас прозвучит Шестая симфония Петра Ильича Чайковского в исполнении Российского национального оркестра, дирижёр – Михаил Плетнёв. Решил – послушаю, надо свой кругозор расширять и к классической музыке поворачиваться. На одном дыхании «проглотил», а когда последние звуки смолкли и в далёкое отошли, тут-то мне и вспомнился рассказ Василия Вороных о его первом посещении концерта в Большом зале Московской консерватории.

Трёх месяцев не прошло, как Василий в Москву перебрался. Только осень началась. В первую субботу сентября Вася обедал у Нечайковских – по официальному приглашению обедал, правда, устному, но полученному накануне вечером от самого Петра Ильича.

Отобедали. Все сытые, довольные сидят. Пётр Ильич и говорит: «Прошу присутствующих в среду вечер не занимать, если есть дела – перенести, так как всех приглашаю на концерт. В Большом зале вечер памяти Баршая, оркестр Плетнёва, дирижирует сам маэстро, вступительное слово – Бэлза. Мероприятие программное, обязательное – посему дресс-код. Дамы – в вечерних платьях в пол, господа-кавалеры – во фраках с белыми бабочками. В программе Шестая симфония моего почти тройного тёзки. Правда, третья часть у меня подкачала, но как учёные люди говорят – частица «не» нашим подсознанием не воспринимается».

Вася побледнел – мысли вскачь понеслись, и всё под горку: «Мать за два дня фрак не сошьёт, да и выкроек нет, а здесь покупать – где деньги взять? Полный тупик с дресс-кодом получается».

Маша на Васю взглянула, увидела, что он в полной растерянности находится, и решила поддержать своего ученика.

– Папа, я не смогу.

– Почему?

– С дресс-кодом накладка. Все концертные платья в пол у меня или в химчистке, или в переделке у Глафиры. Захочешь ли ты дочь свою старшую видеть или в брючном костюме, или в коротком платьице с открытыми коленками; не покрою ли я твои седины позором?

Все дружно рассмеялись. Василия отпустило, понял, что дресс-код – это очередная шутка Петра Ильича.

Но Маша продолжила:

– Папа, а если серьёзно, разумно ли знакомство с музыкой с Шестой симфонии Чайковского начинать?

Пётр Ильич к Василию повернулся и спрашивает:

– Вася, ты с методом шоковой терапии в жизни встречался? Или скажу по-другому – что ты думаешь о том, когда человека, который плавать не умеет, на глубине в воду толкают, чтобы проверить, выплывет или нет? Если выплывет, так сразу и плавать научится, ну а нет – тогда я тебя к Драгучанскому в музыкальную школу отведу в первый класс вольным слушателем, чтобы ты начал музыку с самых азов постигать и постепенно. Что скажешь?

– Лучше шок, чтобы сразу понять – годен или нет, – ответил Вася. На том и порешили.

В среду вечером Василий ждал Машу у памятника Петру Ильичу, чтобы у входа не толкаться. Народу много на концерт пришло. Даже лишний билетик у Васи спрашивали, но только билетиками интересовались молоденькие девчонки и глазки ему строили, этого Василий по стеснительности своей понять не мог. Однако внимание он на себя обращал: высокий, стройный, крепкий, с темными слегка вьющимися волосами, но завитки только до сегодняшнего дня были. Повелся Вася на длинные волосы людей искусства и тоже решил отрастить – три месяца не стригся, а сегодня утром решил: «Всё, хватит, с длинными волосами морока одна, только отвлекают; то ли дело короткий бобрик: помыл с утра, один-два раза полотенцем прошёл и раз расчёской взмахнул, и порядок». Вася любил, чтобы и порядок был, но чтобы простой вопрос много времени не занимал, поэтому всегда старался оптимальный вариант искать, но в трудных делах и терпение проявлял, и упорство, в общем, ко всему подходил индивидуально. Ещё же хотел Маше сюрприз сделать – что деревня-то он деревня, но тоже не лыком шит. Даже денег у дяди Миши занял, хотя одалживаться не любил. Но что поделаешь – новый костюм новых ботинок требовал. Сначала хотел купить чёрные, чтобы универсальные были. Но художественный вкус так закричал, аж уши заложило. Пришлось уступить и купить в тон костюму, правда, на ремне сэкономил, покупать не стал, под жилеткой все равно не видно. Свои большие васильковые глаза, обведённые короткими черными ресницами, очками тёмными прикрыл, чтобы Маша не сразу узнала. Помучить её хотел, пусть подумает, что она первая в условленное место пришла.

Одежда сегодня была под стать фигуре: модный пиджак в клетку двух цветов – беж с коричневым, бежевая шёлковая рубашка, из нагрудного кармана пиджака такой же шёлковый платочек выглядывает, коричневые брюки и жилетка, бежевые ботинки. Выглядел сущим франтом.

Костюм Клавдия пошила, а материал ей вот как достался. Сшила она одной городской моднице платье – та предпочитала, чтобы у неё вещи в единственном экземпляре были, но желала, чтобы цена у них была, как в сэконд хэнде; очень не любила деньги от себя отпускать. Платье ей очень понравилось, но Клавдии виду не подала, чтобы та, не дай бог, цену не набавила, а потом и предложила: «У меня, Клавдия Николаевна, материя одна есть, итальянская шерсть и шёлк ей в тон, хотела себе юбку с пиджаком сшить, да что-то она мне разонравилась – клетка из моды выходит, а я всегда на передовых рубежах во всём стараюсь быть», – и показывает Клавдии отрезы. Клавдия тоже вида не показала, что материал ей приглянулся, сразу поняла, что Вася в таком костюме как картинка будет, но молчала, вроде как раздумывала. В конце концов Клавдия согласилась в счёт уплаты за работу этот материал замечательный взять. Как сын из армии вернулся, мерку уточнила и сшила ему этот парадно-выходной костюм. Она и на брюки с жилеткой материалом запаслась, чтобы полный ансамбль получился, знала, что сын к цвету очень чувствителен и аляповатой одежды не одобряет.

Поэтому-то Маша, когда к памятнику подошла, только взгляд на него бросила, и в голове промелькнуло: «Ишь, хлыщ, вырядился, как с обложки журнала глянцевого». И вспомнила разговор с матерью о Васе. Но до того, как у неё с матерью разговор состоялся, она, конечно же, с Василием обсудила предстоящий поход в консерваторию. Стала Васю уверять, что одеваются все по-разному, и никто с него не взыщет. Но что папа привык к неброской элегантности в одежде, мама вообще законодатель моды в семье (сам знаешь, натура высокохудожественная), ну а «нам с Дашкой только к высотам родителей тянуться и остаётся, тут уж ничего не поделаешь. Знаю, Вася, что у тебя денег на наряды нет, это не страшно. У меня подруга в театре костюмером работает, там выбор большой, что-нибудь подберём». Но Вася Машу удивил и немного даже разочаровал, так как от её предложения отказался. Спокойно и просто сказал: «У меня есть что надеть». И Маша поняла, что спорить и упрашивать бесполезно, и отступилась, но не успокоилась – очень уж у неё натура деятельная была, задуманное до конца старалась доводить (боец, одним словом).