Чтение онлайн

“Да что тут, прости Господи, происходит? Неужели весь город объят ересью? Этого же просто не может быть!” Пылающая ярость праведника то и дело перемежалась смятением непонимания. И спокойно восседать на лошади Жерару было всё труднее. Когда же процессия оказалась на рыночной площади, инквизитор испытал настоящий шок. Полыхающие ненавистью взгляды жгли столь явно, что в голове Жерара заметались мысли одна ужаснее другой. “Господь вседержитель! Да от них за версту веет адским пламенем! Они ведь сейчас бросятся на меня как свора голодных псов!”

Но опасения инквизитора оказались напрасны. Страх в людях всё же имелся и держал их не хуже стальных цепей. И потому к дому местного епископа процессия добралась без приключений. Тот уже стоял в дверях с благостным видом, ожидая прибытие святого трибунала. Его идиотски-подобострастное лицо окончательно испортило Жерару настроение. Впрочем, протокол встречи был соблюдён неукоснительно, и инквизитор со свитой был почтительно препровождён в специально выделенный для высоких гостей дом.

Жерар прошёлся по комнатам, равнодушно осмотрел очередное казённое жилище, распорядился насчёт обеда. Усевшись в неудобное низкое кресло, инквизитор сразу ощутил всю накопившуюся за дорогу усталость. Желание хотя бы на несколько минут прилечь было столь сильным, что противостоять ему было просто нереально. Но тут в дверь постучали и известили о явлении городского головы. Инквизитор едва не обложил богохульными словами неторопливого градоначальника, которого он ожидал встретить ещё в доме местного епископа. Но что взять с мирских олухов?

Втихаря проклиная всё на свете, Жерар выслушал пафосную клятву выполнять малейшие пожелания и распоряжения его преподобия, ревностно служить матери-церкви и всеми силами содействовать выкорчёвыванию ереси. Сказано всё было пунктуально и строго по форме, но инквизитор, казалось, совсем не слушал гостя. Он смотрел в лицо и за маской почтения и радушия отчётливо видел издевательскую ухмылку. “Небось сам отлично знаешь, что тут у вас настоящий вертеп богоотступников. И думаешь, что я не знаю о твоих связях в столице? Неужели ты решил, что они помогут против святой инквизиции?!” Собственные мысли словно окатили Жерара кипятком. Он вскочил и заорал не своим голосом:

— Ухмыляться вздумал?! Сытно ешь, сладко спишь и думаешь, что неподсуден? Мы не церемонимся ни с чернью, ни со знатью. Для нас нет неприкасаемых! Каждый грешник будет наказан! Каждый! Даже отступивший от заповедей самую малость. А у тебя под носом враги Господа свили гнездо! А ты и не видишь! Или не хочешь видеть?

Последнюю фразу Жерар говорил уже звенящим шёпотом. Но делать этого было уже не нужно. Ведь едва заслыша крик карающего слуги церкви, градоначальник от ужаса наделал в штаны. Этот неблаговидный поступок спас несчастного. Жерар неожиданно загоготал и пинком выдворил опозорившегося чиновника за дверь.

Комичное происшествие странным образом взбодрило Жерара, и он, отринув вяжущую члены разбитость, крикнул слуге подавать на стол. Затем вызвал секретаря:

— Не будем тратить время попусту. Сейчас же доставь мне дела, требующие немедленного рассмотрения!

— Ваше преподобие! Как же так? Ведь завтра вы будете читать проповедь! Я думал, ваше преподобие будет готовиться к ней. А вы собираетесь копаться в бумагах местных нечестивцев? На ночь глядя?

— Именно! А к проповеди слуга Господа обязан быть готов всегда.

— Ради всего святого, пожалейте ваши глаза! При свечах разбирать каракули…

Это блеяние вновь вернуло Жерара в скверное расположение духа. Но инквизитор не имел обыкновения менять своё решение, а потому коротко рявкнул:

— Бегом тащи их сюда!

***

С трудом разлепив глаза, Жерар медленно откинул тощее одеяло и поднялся. Пробивающиеся в комнату солнечные лучи казались инквизитору благоприятным знаком свыше. Он с шумом распахнул ставни — город купался в ясном южном утре. Окружающее благодушие стремительно растопило холод в сердце сурового слуги божия. Прочитанные за ночь бумаги совершенно не впечатлили Жерара. Обычные доносы переполненных завистью греховодников в подавляющем большинстве являющие собой безграмотные выдумки. Инквизитор тут же вспомнил недовольные взгляды местных, но сейчас ему казалось, что он просто обманулся, переусердствовал, готовясь к действительно суровому противостоянию с поборниками лукавого, и увидел то, чего нет. Эта мысль ещё сильнее подстегнула его оптимизм, и он энергично побежал умываться.

Праздничная проповедь должна была прозвучать со специально сооружённого к прибытию инквизитора помоста. Жерар поднялся по грубо сколоченным доскам и внимательно оглядел толпу. Ещё не сказав ни слова, Жерар понял, что его надежды на незначительность миссии рассыпались в прах. В лицах горожан явственно читалась неприязнь, страх, злость… Там было что угодно, кроме одобрения. “Значит, вчера мне не показалось…” — пробормотал Жерар и начал свою речь.

Утренняя проповедь инквизитора на главной площади не впечатлила ни публику, ни его самого. Ощущая себя словно перед ощетинившимся копьями вражеским войском, обычно не имевший проблем с красноречием, Жерар в этот день выталкивал слова с невероятным трудом. Потому и призыв заблудших раскаяться и вернуться в лоно церкви прозвучал сухо и невнятно. Когда же Жерар объявил, что в течение шести дней будет лично ожидать явления законопослушных горожан с сообщением о фактах ереси, в толпе началось недовольное ворчание. Ошеломлённый такой реакцией инквизитор отбросил все ораторские предписания, стиснул кулаки и оглушительно проорал, что в случае недонесения весь город будет предан анафеме.

Толпа замерла. Не шелохнулся ни один человек. Тишина повисла такая, что Жерар услыхал кудахтанье кур за городской стеной.

После с треском проваленной проповеди Жерар был готов к тому, что ни одна живая душа не явится к нему по доброй воле. А потому, не мешкая, приступил к подготовке скорейшего рассмотрения всех ранее зарегистрированных дел. Инквизитор не собирался задерживаться в этом насквозь пропитанном бегопротивной ересью месте ни минуты.

***

По истечении отпущенного горожанам для раскаяния срока, прибывший инквизитор с рассвета седьмого дня начал опрос доносчиков. Жерар проводил дознание столь стремительно, что секретарь едва поспевал записывать и то и дело ломал перья. Но роптать слуги церкви не привыкли, а потому через двое суток беспрерывной работы всё было готово для проведения арестов. Местный старик-епископ валился с ног, но он и не думал просить преподобного о снисхождении. Жерар же, вообще не обращал на такие мелочи внимания. Пылая праведным гневом, он направил сразу две дюжины армейских нарядов для задержания еретиков. Но скорость их действий показалась инквизитору недостаточной, и он принял самоличное участие в рейдах. И уже следующим утром Жерар допрашивал арестованных.

К исходу дня к инквизитору с почтительным поклоном приблизился местный епископ. Старик сделал знак секретарю и помощникам покинуть допросную и, оставшись с Жераром наедине, вкрадчиво заговорил:

— Да простит меня Христос, но я должен вас предупредить.

— О чём? — вспыхнул инквизитор, раздражённый непонятной потерей времени.

— Мне доложили, что ваши действия вызвали большое недовольство горожан. Велика опасность бунта.

— Да неужели? — усмехнулся инквизитор, — С вашим саном да в ваши-то годы бояться бунта?

— Отлично вас понимаю. Вы, как ревностный слуга божий, вероятно, даже ждёте такого исхода.

— С чего бы это?

— Ну… — вяло протянул старик, — Желание быть убитым, а потом канонизированным не такая уж и редкость в наших рядах.

Жерар внимательно глянул в лицо епископа. Теперь он вовсе не казался ему старым угодливым дуралеем. Выцветшие глаза тонули в горечи и боли.

— Вам кажется, что я чрезмерно жесток? Или вы думаете, что еретиков не нужно преследовать, а насилие тут излишне и даже вредно? А может, вы сомневаетесь в учении блаженного Августина?

Сказано это было в высшей степени жёстко. Но старик и не думал отводить взгляда от пылающих очей карающего слуги церкви.

— Я не на йоту не сомневаюсь в словах блаженного Августина. Как и понимаю, что статуты святой инквизиции позволяют с помощью пыток оценивать чистоту человеческой души. Но ответьте самому себе: всегда ли вы оправданно жестоки? Нет ли в вас помимо праведного гнева недопустимой бесчувственности?

Ошеломлённый Жерар, уселся на грубо тёсаную скамью и далеко не сразу нашёл слова.