Чтение онлайн

Мы и оглянуться не успели, как наступил июнь, а с ним прибыло испанское посольство.

Высокий, худощавый, с фигуркой агнца на шее — орденом Золотого Руна, — герцог Альба встретился с Елизаветой в парадном зале Лувра. Я сразу заметила на его желчном лице неподдельное изумление. Моя дочь надела бледно-розовое платье, расшитое драгоценными камнями. Она произнесла приветственную речь на безупречном испанском языке, и по окончании речи Альба наградил Елизавету чопорной улыбкой, что побудило прочих испанцев с восторгом закричать: «Hermosa! Прекрасная!» — и разразиться аплодисментами.

Затем последовали свадебные торжества. Мы были разорены и влезли в долги, чтобы оплатить свои наряды, тем не менее сделали все, чтобы никто из испанцев, вернувшись на родину, не смог посетовать, будто его дурно принимали во Франции. Вечером накануне свадьбы я проводила Елизавету в спальню и сама распустила ее прическу. Мы обе молчали. Да и какие слова теперь могли разрушить стену печали, разделившую нас?

Елизавета молча взяла меня за руку.

Два дня спустя я смотрела, как в Нотр-Даме она опустилась на колени рядом с герцогом Альбой и в его лице принесла брачные клятвы Филиппу II. Когда Альба надел ей обручальное кольцо, я закрыла глаза. Елизавета была еще во Франции и всегда останется мне дочерью, однако в тот самый миг она перестала быть моей.

Теперь она принадлежала Испании.

Нам еще предстояло выдержать праздничные турниры, а также свадьбу Филиберта и Маргариты. Королевские свадьбы — дело затяжное, и Генрих решил, что не стоит переутомлять всех участников событий, проводя второе венчание сразу вслед за первым. Вместо этого мы должны были устроить турнир в честь Елизаветы, и сам Генрих в новых позолоченных доспехах намеревался бросить вызов победителю.

Я, в свою очередь, занялась детьми. Мне пришлось умиротворять Франциска, вбившего себе в голову, что если отец собирается участвовать в турнире, то и он должен последовать его примеру. Представить, что он будет в тяжелых доспехах гарцевать верхом под полуденным солнцем, было немыслимо. Он только что перенес очередное воспаление уха и еще окончательно не оправился, так что мне довелось убеждать его отказаться от неразумных планов. Затем я отправилась к Елизавете — ее наряд из алой парчи требовал, как бывает в последнюю минуту, небольших, но важных переделок. Затем повидала Марго, Карла, Генриха и малыша Эркюля. К полуночи я едва держалась на ногах от усталости и, кое-как добравшись до своих покоев, в полудреме разделась и рухнула в постель. Той ночью мне приснился сон.

…Я плыву по черному тоннелю. Вокруг пустота и темнота, непроглядная жуткая темнота, как в могиле. Я задыхаюсь оттого, что ничего не чувствую; я хочу закричать, однако лишена голоса. Вдалеке вспыхивает пламя. Оно влечет меня, пылает все сильнее, становится ближе и ближе, предостерегая меня о чем-то неизбежном, о том, что…

— Госпожа моя! — Я проснулась оттого, что Лукреция неистово трясла меня за плечи. — Госпожа!

Я выпуталась из смятых, пропитанных потом простыней, и тут на меня нахлынула муторная слабость. Мне было знакомо это ощущение; в последний раз я испытывала его, когда обнимала маленького принца Наваррского. Снова пробудился мой дар. А затем я услышала голос Нострадамуса, услышала так явственно, словно он находился в той же комнате: «Я никогда не утаиваю правды».

— Мне нужно просмотреть почту. — Я оттолкнула охваченную тревогой фрейлину.

Стопка писем громоздилась на моем столе молчаливым укором. В минувшие недели я была так занята, что совсем забросила свою переписку. Покуда Лукреция зажигала свечи, я рывком пододвинула кресло, принялась лихорадочно просматривать письма и тут же бросать их к своим босым ногам. Нужное письмо здесь, в стопке, я это чувствовала. Я пренебрегала донесениями губернаторов провинций и прошениями филантропов; послания из Венеции и Флоренции летели прочь, я продолжала поиски, и тревога моя все росла, так что в конце концов я едва могла дышать.

И тут я увидела его. Конверт, запечатанный моим перстнем. Письмо Нострадамуса.

Я разорвала конверт. Письмо оказалось кратким: «Ваше величество, берегитесь. Помните предсказание».

Нострадамус отправил мне предупреждение об опасности.

— Dio Mio! — Я глянула на Лукрецию. — Случится что-то ужасное. — Письмо выскользнуло из моих пальцев. — Но… я не помню предсказания! При нашем знакомстве Нострадамус произнес не одно, а несколько. У меня нет даже книги, которую он мне подарил. Она осталась в Блуа, в моем кабинете. Я забыла ее там.

Остаток ночи я не спала и нетерпеливо расхаживала по комнате, а ближние дамы, сидя на стульях, сонными глазами следили за каждым моим движением. Едва рассвело, я опрометью выбежала в коридор. Придворные рангом поменьше спали прямо на полу и в стенных нишах, и дворцовые кошки рыскали по коридорам, охотясь на грызунов.

Мы с Генрихом жили в разных крыльях дворца. Диана по-прежнему иногда посещала его, и я всякий раз, собираясь повидаться с мужем, предупреждала о своем приходе. Впрочем, сегодня утром Дианы там не будет. Всякий раз, когда мы оказывались в центре всеобщего внимания, она подчеркнуто держалась в отдалении — как была, так и осталась прожженной лицемеркой. Тем не менее Генрих оказался не один. Окруженный толпой секретарей и пажей, он стоял на скамеечке для ног в полотняных панталонах и нагруднике от новых доспехов, а хранитель его гардероба прилаживал поножи. В кресле неподалеку вольготно расположился Меченый, протянув длинные ноги до самой скамеечки. Когда он увидел меня, шрам, пересекавший его худое лицо, дернулся. Между нами никогда не было и малейшего намека на приязнь; с того самого дня, когда я прибыла во Францию, он относился ко мне с презрением.

Я сделала вид, будто ничего не заметила, и ему поневоле пришлось встать и поклониться, как того требовал этикет.

У Генриха был утомленный вид, борода плотно прилегала к его впалым щекам.

— Да, Екатерина? — произнес он таким тоном, словно мой не объявленный заранее приход был самой обыденной вещью.

— Муж мой, не могли бы мы поговорить наедине?

— Я, как видишь, сейчас занят. — Генрих обвел рукой царившее вокруг него оживление. — Разговор может немного подождать?

— Нет, — ответила я, чувствуя, как Гиз сверлит меня взглядом. — Боюсь, этот разговор чрезвычайно важен.

— А что сейчас не важно? — вздохнул Генрих и жестом велел хранителю гардероба отойти.

Одна поножь оказалась недостаточно подогнана. Муж спустился со скамеечки.

— Помимо нескончаемой подгонки доспехов, — сказал он, глядя, как удаляется его свита, — мне еще нужно подписать гору бумаг, принять английского посла, повидаться с Альбой, не говоря уж о том, чтобы проверить списки перед турниром. Неужели твое дело настолько важно?

— Да, настолько. Я пришла, потому что… потому что думаю, нам грозит опасность.

— Опасность? — Генрих нахмурился. — Какая?

— Не знаю. — Я стиснула руки, прекрасно понимая, как дико должны звучать для Генриха мои слова. — Минувшей ночью мне снился сон, и…

Голос мой сорвался. Я видела по глазам Генриха, что он мне не верит.

— Умоляю, выслушай меня, просто выслушай! — Я шагнула к нему. — Мне страшно за кого-то из тех, кто нам дорог, может быть, даже за кого-то из наших близких.

Муж рухнул в кресло у стола, потянулся, чтобы расстегнуть ремешки поножи. Она с глухим лязгом упала на пол. Откинуться на спинку кресла Генрих не мог — мешал нагрудник, и он остался сидеть прямо, в неловкой позе.

— Хорошо, я тебя выслушаю. Учти, однако, что в любую минуту может вернуться мой секретарь, а отослать его я уже не смогу. Он и так донимает меня все утро.

Я рассказала ему про свой сон и письмо Нострадамуса. Мне пришлось сделать усилие над собой, чтобы не проболтаться о собственных предчувствиях: я никогда не рассказывала Генриху о своем даре, и вряд ли его обрадовало бы известие, что его супруга отчасти ясновидящая.