Чтение онлайн

— Можете взять меня под арест, — продолжала она, — но я не думаю, что его величество это бы одобрил.

— Не смей поминать его имя!

— Я говорю не о Генрихе, а о нашем новом монархе, Франциске Втором. Я была ему как мать. Если понадобится, он меня защитит.

В этот самый миг бальзамировщики святотатственно кромсали тело Генриха… а Диана стояла передо мной, похваляясь своей неприкосновенностью, словно добродетелью. Тогда-то я поняла, что на самом деле она никогда его не любила. Она просто не способна любить. Она так же холодна и бездушна, как изваяния в ее любимом Ане.

— Мадам, — очень тихо проговорила я, — я могла бы приказать сию минуту насадить вас на шпиль самой высокой башни, и никто, даже мой сын, не сумел бы этому помешать.

Глаза Дианы расширились. Я увидела в них то, о чем так долго мечтала, — страх. Она боялась меня. И вдруг ярость и ненависть, все мои кровожадные помыслы развеялись, точно дым. Теперь эта женщина была для меня ничем.

— Впрочем, я этого делать не стану. — Я отступила на шаг. — Вместо этого я велю вам немедля покинуть двор.

— Я и не собиралась оставаться.

Диана проплыла мимо меня — величественная даже в поражении. И все же до конца своих дней она станет носить на лице след моей пощечины. Отпечаток ладони исчезнет, но удар, нанесенный самолюбию, останется — в память о том, что я тоже сполна расплатилась по счетам.

— Мне осталось оказать еще одну услугу. — У двери Диана остановилась. — И полагаю, вы оцените ее по достоинству. Интриги и заговоры, подкуп возможных союзников, неустанный тайный труд ради укрепления своего положения — все это я оставляю вам. Никто более вас не заслуживает этого дара; никто не употребит его с такой пользой, как вы. — Губы ее изогнулись в холодной усмешке. — Однако же это не так легко, как вы думаете. Для того чтобы выстоять в одиночку в этом мире, женщина должна пускать в ход все доступное оружие, всю до единой капли силу и стойкость. Шаг за шагом, не осознавая того, отсекаешь от себя кусочки собственной сути, покуда не обретешь все и в то же время ничего. Теперь все это ваше; поступайте с ним, как вам заблагорассудится.

С этими словами она повернулась к двери.

— Мадам, — проговорила я, — вы не получили разрешения удалиться.

Рука Дианы замерла на дверном засове.

— Когда-то вы завладели тем, что по праву принадлежало мне. Я хочу вернуть свою собственность.

— Он умер, — прошипела она. — Я не умею воскрешать мертвых.

— Вы слишком самонадеянны. Генрих мой и всегда был моим. Его похоронят в нашей общей усыпальнице, где когда-нибудь рядом с ним погребут и меня — его жену и королеву. Вы же, с другой стороны, станете ничем. Так что не испытывайте моего терпения. Я — мать короля. Одно мое слово — и вас постигнет участь куда горше той, что досталась вашим соперницам.

— Так чего вы хотите? — Глаза Дианы сверкнули. — Говорите уж, и я наконец уйду. Я устала от этой игры.

— Шенонсо. Прежде чем покинуть двор, вы подпишете документ о передаче этого замка в мое владение.

— И это все? — Диана вдруг разразилась смехом. — Забирайте. Превратите его в юдоль своего вдовства. У меня остается Ане. Он принадлежал мне еще в первом браке, а Генрих сызнова подтвердил мои права на владения — именно на случай того, что произошло сегодня. Он хорошо знал вас, мадам. Он знал, что в душе вы всегда были и остались дочерью купца.

И она подняла засов, полагая, что, как всегда, оставила за собой последнее слово.

В этот миг меня осенило. Рывком выдвинув ящичек туалетного столика, я выхватила оттуда кошелек с деньгами и швырнула к ее ногам.

— Вот плата за Шенонсо! Вы получите ее назад сполна, а ведь это единственное, что вас всегда заботило.

Диана молча взглянула мне в глаза и подобрала кошелек. И, не оглянувшись, ушла.

У меня перехватило дух, колени подогнулись.

Упав ничком на пол и закрыв лицо руками, я предалась скорби уже как истая флорентийка.

У нас во Флоренции принято после смерти любимого человека устраивать пирушку для родственников, друзей, соседей, чтобы за угощением вместе вспоминать усопшего. Рассказывают всякие случаи, связанные с ним, иногда смешные, порой грустные, а цель одна: чтобы человек, которого мы любили, побыл с нами еще немного. Радости жизни смягчают боль утраты и помогают смотреть вперед, в будущее.

Ничего подобного мне не было дозволено. Меченый и монсеньор утвердили даты начала и конца сорокадневного траура, и мне предписывалось запереться в особняке Клюни — ветшающем старом дворце, где августейшие вдовы Франции оставались лицом к лицу со своей утратой. Старинный этот обычай преследовал цель доказать, что овдовевшая королева не беременна — в противном случае это обстоятельство угрожало бы нарушить установленный порядок престолонаследия, особенно если бы вдова произвела на свет сына. В последний раз Генрих посещал меня в спальне за много недель до смерти, к тому же я приближалась к концу того периода в жизни, когда женщина способна понести дитя, но это не имело ни малейшего значения. Гизы распорядились, чтобы я соблюла обычай, и мне ничего не оставалось, как подчиниться.

Отдаленная от мира, в покоях, целиком задрапированных белым, я из чувства протеста надела черный, по итальянскому обычаю, траур и сделала своим гербом сломанное копье — хотя слуги, тщательно отобранные монсеньором, докладывали ему о каждом моем шаге. Мне полагалось рыдать, оплакивая свою участь, сетовать на волю Господню и свою беспомощность перед ней, а потом в конце концов смириться с неизбежным и искать прибежища для разбитого сердца в каком-нибудь благоустроенном монастыре или сельском доме. В конце концов, я больше не была королевой Франции. Мое место заняла Мария Стюарт, и можно было не сомневаться, что мой герб уже снимают со стен, дабы освободить место для ее герба. У меня были денежное содержание и земельные владения; пришло время, по примеру предшественниц, удалиться от мира.

Ничего другого от меня и не ожидали.

И я долго, очень долго раздумывала, не стоит ли поступить именно так. Это было бы несложно устроить. У меня есть Шенонсо. Я могла бы мирно стареть среди виноградников и фруктовых садов и не оглядываться на прошлое. Отчего бы мне не ухватиться за ту малую частицу счастья, которая только мне и осталась? Или мало жертв я принесла ради долга? В отличие от герцогини д'Этамп, которая по воле Дианы умерла в нищете, от королевы Элеоноры, которая после смерти моего свекра покинула Францию, никем не любимая и никому не нужная, я могла просто оставить двор и зажить новой жизнью, для себя, не занимая свой ум бурями, которые больше меня не касались.

И только одно мешало мне принять это решение — мысль о безграничном честолюбии Гизов, которые станут преследовать моего сына, а он, устрашенный неведомым, будет забиваться в угол, точно загнанный зверь. Мне не найти покоя, пока они будут править именем моего сына. Слишком долго я терпела их гнетущее владычество; мое место рядом с сыном, нашим новым королем.

Кто защитит его, если не я?

Я встала, отбросила вуаль. Дамы, впервые за много дней увидевшие мое лицо, остолбенели. Единственная камеристка, которую мне дозволили иметь при себе, моя верная Лукреция, улыбнулась.