Чтение онлайн

Что из этого истинная слабость, и в чем – сила? Сила в Лиличке, всегда улыбаюсь я. А ты все равно не понимаешь.

Небо нависло над городом, как сушащаяся на веревке постиранная простыня. Облака, как панталоны, развеваются на ветру.

Гудят лодочные моторы. Прямо надо мной зависает вертолет-кабриолет. Я задираю голову и машу ему рукой. Мне хочется закричать: запретите вертолеты-кабриолеты! Все запретите!

Но я не кричу. Просто машу.

Тому, кто управляет вертолетом, меня не видно.

Двое прохожих тоже смотрят вверх, и мне становится от этого чуть теплее.

Возле болотно-зеленого дома с лимонными оконными рамами я спотыкаюсь и нахожу монетку. Из-за сиреневой занавески на меня глядят старушка и кот. Я бегу в булочную и выбираю два самых свежих батона, и еще булку с шоколадом.

Старушка открывает окно я протягиваю ей теплый бумажный пакет.

Кот жмурится от удовольствия и шевелит усами.

Я пытаюсь пошевелить ушами, но я этого не умею, поэтому просто немного улыбаюсь. Кот нюхает кактус, чихает, а потом фыркает.

Я прощаюсь с болотно-зеленым домом, старушкой и котом, и с кактусами.

Хорошо, что у них на окне висит сиреневая занавеска, из-за которой они могут подглядывать за миром.

Я захожу в книжный магазин с тревожным предчувствием. Что-то изменилось внутри меня. Бреду вдоль стеллажей и здороваюсь.

Здравствуйте, Франц. Добрый день, Сомерсет. Как Ваше здоровье, Эмиль? Синьор Гарсия. Эрнест, как сафари, как Куба? Жорж, Эрих, Симона, здравствуйте.

Здесь пахнет кофе и книгами. Так пахнет дом и спокойствие. И еще немного мандаринами.

Я думаю о том, что забота – это всегда тепло.

Холодный человек может сварить горячий кофе, но этот кофе никого не согреет.

Вообще-то, ты жаркий. Но ты не умеешь согревать и заботиться.

Книги наблюдают за моими робкими шагами. И я наконец-то понимаю, что больше не хочу дарить тебе книги.

В них слишком много света и тепла. Дарить хорошие книги – значит заботиться.

И я больше не хочу писать письма тем, кому нет до них никакого дела. Как и до меня.

Я беру книгу для себя. У нее замечательно шершавый переплет. Я глажу его и вдыхаю запах желтоватых страниц с типографской краской.

Продавец предлагает мне пакет, но книги нельзя убирать в пластик – они задохнутся.

Как люди задыхаются, если к ним относятся пренебрежительно.

Мы не увидимся целый год. Ты напишешь мне три коротких письма, а я не найду в себе силы ответить.

Я поеду домой со своей книгой на красивом темно-синем троллейбусе, катящемся в ночь на западе, и буду смеяться, глядя, как маленькая девочка в резиновых сапогах шлепает по луже. И буду смеяться, читая хорошую книгу. И буду плакать, вспоминая, как ты обещал всегда быть рядом.

Ты проходишь сквозь меня, и по всему телу расползается горькая сонливая усталость. У меня потеют ладони.

Запах талька рассказывает историю о детях, о жаре, о предвкушении, о теплых соленых ночах, проведенных на берегу моря.

Рядом со мной сидит беременная женщина в купальном костюме, и мне приходит в голову мысль, что на её живот можно поставить бутылку, и та никуда не денется.

Будет стоять, как стою я здесь, на прохладном песке, и не качнется ни от ветра, ни от шума прибоя.

Я выбрала страну, в которой нет ни снега, ни холода, ни тебя.

Но завтра ты прилетишь, а снега здесь никогда не будет.

Мы заметим друг друга издалека, и я пойду к тебе с протянутыми руками, как ходят слепые без поводырей.

Нужно обняться. Нудно обниматься. Я бы повалила тебя на этот прохладный песок и покрыла бы все твое тело поцелуями. А потом поколотила бы за то, что тебя не было так долго.

Не хмурься, говоришь ты, отстраняясь, тебе не идет. К тому же – появятся морщины, и ты станешь похожа на взрослую женщину.

Я не хочу быть похожей на взрослую женщину, я хочу быть альпакой. Поэтому я улыбаюсь, хотя внутри меня все скукожилось, съежилось и сжалось. Кто-то обязательно должен нырнуть ко мне с кислородным баллоном. Потому что всякий раз, когда мы с тобой сталкиваемся, пусть даже преднамеренно, я опускаюсь на самое дно, и мне становится решительно нечем дышать.

Воздуха здесь нет. Поэтому я передумываю быть альпакой, теперь мне хочется сделаться простым химическим элементом.

Мы будем сидеть у входа в заброшенный тату-салон и пить пиво, и ты заведешь разговор о своих друзьях, о вечеринках, о том, что давно не ходил пешком, потому что зарабатываешь достаточно, чтобы ездить на такси, и прилетать ко мне в гости.

Хочешь, можем снять два номера в мотеле, говорю я.

Почему не один, удивляешься ты, с двумя кроватями. Можно будет обниматься, когда стемнеет, не включая свет, а потом лечь спать, зная – стоит протянуть руку, и ты найдешься.

Я не найдусь, говорю я. Потому что я убежала.

Куда ты убежала, глупая?

Туда, отвечаю, где никто не может меня ранить.

Ты придвигаешься ближе и кладешь свою руку мне на плечи. И это меня ранит.

Каждое прикосновение меня ранит. Я вру, мне никогда от этого не убежать.

Ты не спрашиваешь, почему я не отвечала на твои письма и не спрашиваешь, почему я не принесла тебе книгу. Ты просто пьешь свое пиво, а я пью свой грушевый сидр.

Пузырьки щекочут щеки изнутри. Я провожу языком по верхнему ряду зубов, они стали сухими, как от недозрелой хурмы.

Пойдем, я покажу тебе морского конька, предлагаю я.

Ты неохотно встаешь и берешь меня за руку. Мы оставляем заброшенный тату-салон еще более покинутым, чем он был до этого.

Теперь он стал свидетелем нашей печали. Нашего непонимания. Наших прикосновений, от которых ни мне, ни тебе не легче.

Нам придется нырять, спрашиваешь ты, чтобы увидеть морских коньков?

Я мотаю головой из стороны в сторону.

Это приятное ощущение, и я делаю так снова и снова, и снова, и мир качается, и голова начинает кружиться, и мне приходится остановиться и прислониться к твоей груди, чтобы все встало на свои места.

Весело.

На пляже никого нет, только три собаки и солнце с розовыми боками. Мы раздеваемся догола, не смущаясь и не смущая. Но я все равно не смотрю в твою сторону. Даже с закрытыми глазами я знаю, как ты выглядишь раздетым. Мне не нужно смотреть.