Чтение онлайн

 — Опять не знаю, — усмехнулся Заратустра. — Когда мой нос спросит у меня, есть ли на этой земле Заратустра или же есть только губы, щеки, глаза и пальцы, способные этот нос ковырять, что я смогу ему ответить? И если человек, живя в чреве этого мира и повинуясь его законам, спросит о том же, что ответит ему этот мир? Станет ли он бить себя в грудь и кричать, что он и есть Бог, или же продолжит жить, как и жил до этого?

 — И неужели тебя смущает терпение Единого? — продолжал Заратустра. — Вот собака может укусить человека, но скажи, кто ответит ей тем же и также укусит в ответ? Или когда мой желудок ошибется и не захочет принять пищу, которую я ему дал, неужели я поспешу его наказать? Нет. Я начну лечить его, ожидая улучшений, так и Единый. Он ждет от людей правды, разума и справедливости, страдая от их неразумия, а если лжецы и глупцы рядятся в одежды святого, то разве от этого истина святых станет меньше?

Разбойник задумался и с удивлением глядел на Заратустру, чье лицо продолжало оставаться безмятежным. Наконец, он сказал:

 — Так ты говоришь, что и Бог страдает вместе с людьми? Мне трудно поверить в подобное, ведь говорят же, что Бог всесилен, почему же он не избавится от страданий сам и не избавит своих сыновей?

 — Может быть, потому, что часто страдания — это путь к выздоровлению? — пожал плечами Заратустра, и было не ясно, спрашивает он или же утверждает давно известное. — Вот любящий отец избавляет сына от страданий, ибо мучения сына для него мучительней во сто крат. Но тот же отец причиняет сыну боль, исправляя тому вывих. И он же весело смеется, когда его сын падает с лошади и разбивает себе нос. Сыну больно, но сын становится мужчиной. Горе это или радость? Сын стал сильнее — вся семья стала сильнее. И если дети Единого мужают и растут, не растет ли с ними и сам Единый?

Разбойник покачал головой и засмеялся:

 — Но если все так, и мучения способны принести благо, то в чем же грех мучителя? Вот и я грабил людей, значит, и я давал им повод стать сильнее!

 — Все так, только вот никто не станет любить болезнь даже тогда, когда она пройдет. Человек побеждает болезнь и вышвыривает ее прочь. Если же болезнь побеждает человека, то в любом случае она умирает вместе с ним. И выходит, что зло без добра прожить не способно, добро же, учась побеждать зло, побеждает его и способно уже без него обходиться. Что ж, похоже, ты устал от детских сказок, так вот тебе новая.

— Нет пророка в отечестве, — вздохнул как-то Виштаспа, когда они с Заратустрой выходили из пределов царя Дурашрава. — Вот и эти земли обещали теплый прием, и вновь судьба гонит нас от них.

— О каком отечестве ты говоришь? — отозвался Заратустра на сетования своего ученика. — Разве не там отечество человека, где его мать и отец, и где душа знает любовь? Или там, где тело в тепле, а душа в беспокойстве? И разве за теплым приемом выходит на поле пахарь весной? Так что же ты беспокоишься о тех, чей отец всегда с ними и чью волю пришли они исполнить? Дух Святой — отечество пророков и пока Он с ними, пророк везде будет дома.

— Не знаю почему я печалюсь, — Виштаспа пожал плечами и тяжело вздохнул. — Может быть потому, что не знаю зачем приходят пророки. Вон сколько их прошло по этой земле, а зла в мире не становится меньше. Ненависть, ложь, воровство, предательство и жестокость, — скажи, разве эти семена сеяли пророки? Где же добрые плоды и почему вокруг так много терний?

На лице Виштаспы отразилось такое искреннее огорчение, что Заратустра не выдержал и рассмеялся.

— Ах, Виштаспа! Где ты видел, чтобы колосья росли по указу жнеца, а яблоки — по воле садовника? Не сами ли они произрастают из семени и цветка? Так чего же ты ждешь от пророков? Никто не сможет сделать человека сильнее, мудрее и чище, одна только жизнь и один только он сам. Пророк же приходит помочь тем, кто готов созреть и другим открыть радость созревания. И не за славой и пустыми похвалами приходит он, а от полноты его сердца.

Заратустра поднял лицо к солнцу и продолжил:

— Посмотри на этот мир, дорогой мой Виштаспа. Посмотри и скажи, кто захочет в нем быть камнем, не знающим горя и страданий? Или кротом, который зарывается в землю от страха? Ты и сам не раз выказывал отвагу и доблесть в борьбе с неприятелем, так что же теперь обилие зла смущает тебя? Или ты научился побеждать, не имея соперника?

— Нет, — улыбнулся Виштаспа. — Не научился. И не за себя я печалюсь. Руки мои сами умеют меня защитить. И за женщин и детей часто находится кому постоять. Но ты же сам учил, что зло в человеке идет лишь от слепоты и безумия, так кто же пожалеет этих безумцев, сеющих зло и не знающих, что их потери будут куда горше?

— Не печалься о том, — Заратустра пристально посмотрел на ученика. — И не отворачивайся от них даже тогда, когда они не вмещают твои слова и продолжают безумствовать. Пусть будет по воле Единого. Их потери будут велики, но от большой потери может прийти большое понимание. И от великой боли может родиться великое сострадание. Если же и тогда человек останется глух, то, увы, ни ты, ни я, и никто другой уже не сможет помочь ему. Посмотри на глину, из которой вышел человек. Вся ли она превратилась в людей или еще осталось? Так и не каждый становится человеком, быть которым — это огромный труд, огромная боль, но и радость такая же огромная. А без этого человек опять уходит в глину.

Виштаспа молча обдумывал слова Учителя, когда Заратустра неожиданно остановился и сел на землю.

— Давай лучше присядем здесь, — сказал он и, указав рукой на всадника, появившегося из-за холма, пояснил:

— Вон та судьба, которая гнала нас с этих земель, теперь зовет нас обратно.

И опять Виштаспа был изумлен знанием, открытым Учителю. Всадник, которого они заметили вдали, поравнявшись с ними, соскочил с коня и упал Заратустре в ноги.

— Смилуйся, почтенный господин! — торопясь стал бормотать он. — Не откажи мне в милости отправиться со мной в город. Я знаю, что тебя почитают за пророка и не осмелился бы беспокоить тебя, когда бы не повеление моего Царя! Он наказал мне отыскать тебя и упросить тебя вернуться. Он так и сказал — упросить и не сметь ни в чем перечить тебе.

Гонец покорно дожидался ответа, Заратустра же не торопясь достал из дорожной котомки пригоршню слив и принялся молча поедать ягоды, сплевывая косточки на дорогу.

— Ты ошибся, — наконец прервал он свое молчание. — У меня нет ничего такого, чего бы ты был лишен сам. Но не огорчайся, я могу угостить тебя сливами. Думаю, тебе еще никогда не приходилось есть таких вкусных слив.

От этих слов гонец вздрогнул, как от удара кнутом. Он только и смог, что приподнявшись, снова упасть в пыль, и обхватив руками голову, запричитал:

— О, горе мне! Не сносить мне теперь своей головы! Все мои люди были посланы по разным концам этих земель, и вот вчера я узнал, что крестьяне видели того пророка с учеником. Они шли той же дорогой, что и вы. Но видимо крестьяне ошиблись!

Лицо Заратустры оставалось невозмутимым. Он спокойно дожевал еще одну сливу, аккуратно положил на котомку остальные и вдруг ни с того ни с сего упал в ноги гонцу:

— О, достойнейший господин! — умоляющим голосом начал он. — Не откажи и ты в милости! Скажи мне, как зовут твоего пророка? Не Заратустрой ли?

Гонец в изумлении посмотрел на лежащего перед ним человека и с надеждой в голосе спросил:

— Откуда ты знаешь его? Он был здесь?

— Да, — ответил Заратустра, оставаясь лежать. — Тебе повезло, — это я.