Чтение онлайн

В конце концов он догадался: это у них наверняка игра такая! Они все играют в одну и ту же игру, каждый по-своему.

Тут были люди, которые громко и восторженно рассказывали о себе, вроде Элеонор. От своих рассказов они так воодушевлялись, что другим уже было трудно их перебить. Были здесь и такие, которые в конце каждой фразы говорили «и». Но они оказывались совершенно бессильны перед натиском тех, кто умудрялся непостижимым образом втиснуться в эту крошечную паузу, чтобы вставить свое замечание.

Главное правило этой игры, судя по всему, гласило: захватить слово и удерживать его до последнего.

Мистер Эллиот, слушая своего собеседника, так склонял голову вбок, что напоминал парусник с развернутым парусом, попавший в сильный бриз. Через какое-то время он принимался кивать и все кивал до тех пор, пока говорящий не умолкал, дабы получить теперь словесное подтверждение его ободряющего согласия. Но ничего подобного не происходило: в ответ раздавались одни только критические замечания. Или взять мисс Таттл. Она начинала слушать другого с высоко поднятой головой, однако потом опускала ее все ниже и ниже, до тех пор пока подбородок не утыкался в кружевной воротник. Это служило ей сигналом для вступления в разговор, независимо от того, закончил рассказчик свою историю или нет. В результате каждый, кто попадался мисс Таттл, неизбежно вынужден был вступить в единоборство с ее подбородком, а особенно нервные в страхе искали спасения в коротких фразах.

Поскольку Джон не собирался брать тут слово, он находился вне игры и мог спокойно и безмятежно наблюдать за ней со стороны. Но скоро это благоденствие кончилось: мистер Шап спросил его, как прошло путешествие, причем во второй уже раз. Кто - то из близстоящих обратил внимание Джона на то, что к нему обращаются. Мгновенно все перестали разговаривать, все ждали слов Джона. Теперь ему ничего не остается, как нарушить это гулкое молчание своими неказистыми, убогими фразами, щедро приправленными повторениями. Чем больше он смущался, тем более благосклонно собравшиеся смотрели на него. Они, конечно, все уже слышали о том, что в Арктике он потерпел фиаско, но всячески старались скрыть это от него, изображая крайнее любопытство и удивление. Он постарался изложить все как можно короче. К счастью, разговор довольно скоро перешел на что-то другое: заговорили о мгновении и о способности искусства останавливать его — речь шла о греческих вазах. Джону стало даже интересно, он вполне мог себе представить, что из этого может получиться: если составить несколько застывших мгновений, получится рисунок движения! Он хотел рассказать о своем открытии поэтам, однако теперь ему никак было не вставить слово. Он собрался с духом, изготовившись произнести несколько хороших складных фраз, но никто не обратил на это ни малейшего внимания. Как ни старался он придать себе вид настоящего знатока, который сейчас вот тут лопнет от распирающих его знаний, не было никого, кто бы его пожалел. Тогда он оставил свою затею и сосредоточился на чудесных ореховых глазах Элеонор и на ее затылке с такими мягкими завитушками, ему этого вполне было достаточно. Он тоже умел останавливать мгновения, быть может даже лучше, чем те, которые об этом говорили.

Последние гости ушли, Джон ненадолго остался.

— Они считают тебя интересным, потому что ты умеешь водить суда, — сказала Элеонор. — И, кроме того, для людей творческих встреча с человеком, который готов умереть за правое дело, огромное удовольствие. Один такой шрам на лбу чего стоит…

— Ты знаешь такого художника, Уильяма Уестолла? — спросил Джон.

— Я знаю только одну его картину, — ответила Элеонор. — «Муссон надвигается». Он очень талантливый.

И тут Джон понял, что она испытывает такие же затруднения, как он, когда нужно подобрать подходящее слово. Только у нее это выражается иначе. «Талантливый» — какое никчемное, пустое слово для обозначения человека или картины! Они все не находят верных слов, но они были быстрее, и потому у них это было не так заметно, как у него.

Он попрощался, отправился домой, на Пятую улицу, и снова сел писать, проводя за этим занятием дни и ночи. Чтобы выдержать, он бросил своей воле хорошую приманку: последнее предложение. Он придумал, как должна заканчиваться книга.

«Так завершилось наше долгое, трудное и несчастливое путешествие в Северную Америку, составившее 5550 миль по суше и по воде» — вот так, и никак иначе!

Если Джон уставал, он отправлял свою волю на проверку — поглядеть, не пора ли уже писать это последнее предложение. Стараясь угодить, она кидалась проверять и возвращалась с неутешительным ответом: пока еще рано!

Оставшиеся месяцы 1823 года принесли с собою три знаменательных события, о которых никто и помыслить не мог.

В августе Джон Франклин и Элеонор Порден поженились.

В сентябре издатель Мюррей выпустил в свет сочинение Джона. Книга вышла дорогая, десять гиней за штуку. Уже три недели спустя Мюррей с трудом поспевал допечатывать, поскольку весь свет захотел ее прочитать. В одночасье Джон превратился в храброго исследователя и великого человека. По книге было видно, что он даже не пытался оправдать себя, а описал все невзгоды с максимальной точностью, ничего не опуская и признаваясь в собственной беспомощности. Англичане любят такое. Все сошлись на том, что подобная беспомощность напрямую связана с необыкновенной человечностью, каковая есть ее оборотная сторона.

Они согласны были принять его таким, каким он был, — со всеми его победами и поражениями. Всякое сомнение в его знаниях и мастерстве отметалось как признак обывательского скудоумия. Его дарили своим почтением адмиралы, ученые и лорды, и в считаные дни объявилось множество людей, которые, как выяснилось, водили с ним знакомство уж много лет. Уже в том же месяце он был принят в Королевское научное общество, а вслед за этим Адмиралтейство поспешило зачислить его наконец в капитаны.

И третье событие: Питер Марк Роже явился с визитом, чтобы принести свои личные поздравления. При этих обстоятельствах он сообщил Франклину, что тот совершенно не медлительный. С его слов получалось, что он никогда и не был медлительным! Он абсолютно нормальный, обычный человек!

Вот такие новости. Нежданно-негаданно он стал нормальным и одновременно великим и самым замечательным. Теперь он стал бояться, как Ричардсон, что оставшаяся часть жизни стремительно пролетит, а он и не заметит.

Каждый день он получал новые поздравления, а чего только о нем не писали газеты! Всяк норовил разобрать его по косточкам и высказать свое суждение о том, каким он кажется и какой он есть на самом деле.

— Нет, я гожусь только на длинные дистанции, сказал он однажды Элеонор. — Когда вдруг начинается такая чехарда, я не поспеваю. Мне нужно время, чтобы со всем разобраться.

Он отправился в Спилсби, Линкольншир, чтобы там спокойно все как следует обдумать.

Элеонор ждала ребенка. Хорошо, что хотя бы об этом газеты пока молчали.

Размышлять о славе непросто, если ты сам знаменит, потому что тогда человек сам себе только мешает. Чтобы иметь возможность осмыслить все это, Франклин строго-настрого велел себе выкинуть из головы мысль, будто своей славой он обязан собственным личным качествам. Скорее, все дело было просто в сенсации. Для лондонцев он был всего-навсего «человеком, который ел свои сапоги», и, когда они встречались с ним, каждому приходила на ум какая-нибудь подходящая шутка, касающаяся голода и холода. Да, именно это было самым удивительным: всякий имел что сказать по поводу его истории. Вот почему ему не намного чаще удавалось вставить слово, чем прежде.

Мистер Эллиот сказал: «Герой — это неудачник с характером. Нынче нам нужны герои, причем больше, чем когда бы то ни было, и нужны для того, чтобы противостоять машинам». Шап воспользовался крошечной паузой и втиснул свое возражение: «Довольно нелепое объяснение! Все дело в соприкосновении со смертью! Герой — это тот, кто умирает молодым или же десять раз спасается от смерти, чтобы рискнуть в одиннадцатый. Ну а поскольку теперь все вокруг, кроме меня, только и мечтают о смерти…» Мисс Таттл, подбородок которой как раз доехал до воротничка, начала проявлять нетерпение: «Понятно. Выходит, этому нет объяснения. Люди просто любят его! Если вы мне скажете, как возникает любовь, я скажу вам, что вы знаете все». Франклина интересовал не столько вопрос происхождения любви, сколько то, как ему устроить свою жизнь, чтобы не слишком страдать от такого чрезмерного повышенного внимания к его персоне.