Чтение онлайн

Березанская считает, что тшинецко – комаровская культура сформировалась на основе культуры шнуровой керамики. Однако нельзя не видеть, насколько ярко во всём своём комплексе тшинецко – комаровская культура демонстрирует андроновские признаки. Эти же признаки выступают и в культуре курганных могил. Мало того, в тшинецко – комаровской культуре совершенно отчётливо видны фёдоровские черты25, а в культуре курганных могил, несмотря на большое разнообразие её локальных вариантов, обусловленных ассимиляционными процессами и культурным воздействием на пришельцев со стороны местного населения, выделяются алакульские элементы. Поскольку обе эти культуры намного моложе андроновской, можно с уверенностью утверждать, что их население, как и срубное, пришло в Европу из – за Волги26.

В новом андроновском ареале, раскинувшемся от Волги до Рейна, «фёдоровцы» разместились между срубными и алакульскими племенами на границе с иллирийцами и балтами. Если вспомнить, что «фёдоровцев» мы идентифицировали как славян, «срубников» и «алакульцев» как готов, а иллирийцев и балтов как ильмеров, то, читая сообщение «Книги Велеса», вынесенное нами в эпиграф ко второй главе, легко заметить, что археологические материалы и «Книга Велеса» говорят совершенно об одном и том же. Это не только убеждает в достоверности самого сообщения, но и заставляет решительно присоединиться к тем исследователям, которые связывают тшинецко – комаровскую культуру с праславянами27.

В XIII в. до н. э. с территории тшинецко – комаровской культуры вышла культура полей погребальных урн, которая полностью сменила господствовавшую в Центральной Европе культуру курганных могил, а затем распространилась на территории Франции, Северной Испании, Нидерландов, на Британских островах, Апеннинах и Балканах. Поскольку носителями культуры полей погребальных урн были потомки «фёдоровцев», или иначе русы, а носителями исчезнувшей культуры курганных могил – готы, смену этих культур мы рассматриваем как захват русами территории западных готов в ходе войны, которая свирепствовала в Подунавье и закончилась устроением Русской земли. Культура полей погребальных урн как раз и представляет собой Русскую землю, а расположенные в её ареале Альпы – это Русские горы.

Действительно, если совместить время устроения русами своей земли с временем исчезновения культуры курганных могил, то есть с концом XIII в. до н. э., то последнее пятое столетие существования Русской земли истечёт в конце VIII в. до н. э., когда распалась культура полей погребальных урн28. Кроме того, по данным лингвистов, среднеднепровский славянский ареал, входящий в ареал тшинецко – комаровской культуры, является не центром, а только периферией всего древнеславянского языкового пространства. Центр же его локализуется на Среднем Подунавье [134] – в сердцевине ареала культуры полей погребальных урн. С этим ареалом удивительно точно совпадает и территория распространения топонимов с корнем «рус» [72]. На него, по сути дела, указывают также антропологи, утверждая, что территория, на которой сформировались славяне, охватывала всю Европу за исключением её северных, юго – западных и южных окраин [7].

Вообще говоря, первой Русской землёй «Книга Велеса» называет территорию ильмеров, на которой осели русы после прихода в Карпато – Днепровский регион (дощечка 2а), поэтому культура полей погребальных урн является всего лишь западным продолжением Русской земли, изначально сконцентрированной в ареале тшинецко – комаровской культуры. Вместе эти культуры показывают точные границы расселения древнейших славян в Европе и, материализуя сообщение «Книги Велеса» о русах на Дунае, полностью реабилитируют летописца Нестора, обвинённого историками в выдумке дунайской прародины славян. Хотя монах и демонстрирует библейский характер своих исходных положений, кладёт он их, как видим, на реальную основу.

Дальнейшее расселение славян связано с окончанием миграции ариев, пришедших к Карпатским горам после многовекового странствования по Индии, Ирану и Передней Азии. Этих ариев «Книга Велеса» называет скифами.

По нашей реконструкции скифы пришли к Карпатам в конце XI в. до н. э29. Историки же полагают, что ранее конца VIII в. до н. э. скифов в Европе не было. Утверждению этого мнения в исторической науке немало способствовал крупнейший отечественный скифолог А. И. Тереножкин. Ни в коем случае не умаляя его заслуг в археологии, нельзя не заметить, однако, что в решении скифской проблемы он допускает такие противоречия, которые ставят под сомнение относящиеся к ней выводы.

Так, видя в одной из своих работ причину прекращения в конце IX в. до н. э. жизни на белогрудовских поселениях около Умани во вторжении скифов, Тереножкин сначала уверяет нас в том, что их появление в эту эпоху (то есть в конце IX в. до н. э.) на юге Восточной Европы подтверждается археологическими материалами [122], а затем также уверенно и в той же самой работе определяет начало скифского периода второй половиной VII – первой половиной VI в. до н. э. Доказывая, что скифы появились в Северном Причерноморье только в VII в. до н. э., он ссылается на свидетельство античных письменных источников, но греческий поэт Гесиод, живший, по данным «Паросской хроники», в конце X в. до н. э., знал о скифах уже в своё время, и не верить ему, как это делает Тереножкин, нет никаких оснований30.

По представлению Тереножкина, скифы пришли в Европу раньше, чем в Переднюю Азию, и пришли из – за Волги [54]. Но Геродот и Диодор Сицилийский говорят прямо противоположное. Согласно Геродоту, скифы вторглись в Северное Причерноморье из – за Аракса, а не из – за Волги (История, IV, 11). Аракс у Геродота – это река кавказская, поскольку начинается она в горах, лежащих к северо – западу от Мидии, и впадает в Каспийское море (История, I, 202; V, 52). Об Араксе как исходном месте жительства скифов пишет также Диодор Сицилийский. Из сообщения Диодора следует, что скифы побывали в Передней Азии дважды: сначала как малочисленные и слабые жители Закавказья, а потом как могучие завоеватели, успевшие покорить Кавказ и всё Северное Причерноморье31. Диодор ясно пишет, что время экспансии скифов в Северное Причерноморье было древнее времени их возвращения в Переднюю Азию и потому искать скифские следы нужно, по крайней мере, в начале I тыс. до н. э32. Неспроста Б. Н. Граков отмечает в материальной культуре скифов присутствие элементов быта населения, жившего в Северном Причерноморье с эпохи бронзы, причём это касается как орудий труда, керамики и погребального обряда, так и костных останков [34]. Однако предложение исследователей решать вопрос происхождения скифов на основе местных культур Тереножкин объявляет глубоко ошибочным. Для него единственным критерием скифской культуры является звериный стиль, который, как он утверждает, ранее VII в. до н. э. ни в Причерноморье, ни в Передней Азии не известен и был привнесён сюда уже в готовом виде. Но тогда, спрашивается, что показывают многочисленные подвески, бронзовые сосуды и предметы вооружения, украшенные стилизованными изображениями птиц в памятниках культуры погребальных урн (XIII–VIII вв. до н. э.), или найденный в Киеве чернолесский бронзовый кинжал, у которого навершие выполнено в виде медведя, а перекрестие образовано двумя обращёнными в разные стороны головками грифонов (VIII в. до н. э.) [122]? И почему должен игнорироваться найденный в древнем палестинском городе Мегиддо гребень из слоновой кости со стилизованным изображением волка, напавшего на козла (XII в. до н. э.) [137]? Но больше всего удивляет то, что, ратуя за оригинальность скифской культуры, Тереножкин объективно подтверждает не её, а прочнейшую связь скифов с чернолесскими племенами.

Классическим памятником ранних скифов он считает Жаботинское поселение у реки Тясмин, датируемое концом VIII – началом VII в. до н. э. С точки зрения Тереножкина, именно здесь, в ареале чернолесской культуры, находятся первые скифские курганы, и именно отсюда они распространяются на Дон, Северный Кавказ и в Крым. Но курганы эти показывают, что своих покойников ранние скифы хоронили по чернолесскому обряду, ели и пили из чернолесских мисок, блюд, горшков, кубков и корчаг, вооружались чернолесскими кинжалами, мечами, копьями и стрелами, пользовались чернолесским конным снаряжением и украшали вещи в чернолесском зверином стиле. Только в VI в. до н. э. чернолесские вещи сменяются собственно скифским набором предметов, и только в V в. до н. э. чернолесский погребальный обряд начинает меняться на захоронение в катакомбах, которое стало основным обрядом у скифов в IV в. до н. э. Но Тереножкин, в отличие от Гракова, не признаёт единства «чернолессцев» и скифов. Чернолесскую культуру он называет всего лишь скифообразной, не пытаясь даже объяснить, каким же это образом она смогла вобрать в себя скифские черты за целую сотню лет до того, как сами скифы оказались на Тясмине. Его не смущает, что первые скифские захоронения распространяются на восток от Днепра, а не на запад от Волги, как следовало бы ожидать, и что в степи вообще отсутствуют какие – либо археологические признаки массового передвижения скифов из-з Волги. На всё это он закрывает глаза, не желая видеть своих ошибок. Однако древние письменные источники и археологические материалы на них упорно указывают.

Чернолесская культура сформировалась в ареале белогрудовской культуры, которую она сменила в середине VIII в. до н. э. В свою очередь белогрудовская культура была сформирована «комаровцами», пришедшими в бассейн Тясмина в конце XI в. до н. э. из Прикарпатья и Поднестровья. Обычно чернолесская культура рассматривается как продолжение белогрудовской, но Березанская, изучив их совместные памятники, высказывает мысль о частичной смене белогрудовского населения новыми племенами [13]. На это указывает широкое распространение у «белогрудовцев» неизвестных прежде форм керамики, некоторых орудий труда, вооружения, характера домостроительства и обряда погребения, которые ведут своё происхождение из Трансильвании и Молдовы – территории культуры фракийского гальштата. Если исходить из наблюдений Березанской, то нетрудно придти к выводу, что в основе скифской культуры лежит культура фракийского гальштата, которая возникла в Карпато – Дунайском регионе после появления здесь на рубеже XI–X вв. до н. э. совершенно нового населения, занявшего территорию Прикарпатья, Трансильвании, Северо – Восточной Венгрии, Юго – Восточной Словакии, Приднестровья и Прутско – Сиретского междуречья [85]. Как раз это население итальянские археологи отождествляют с кочевниками, вторгшимися в середине II тыс. до н. э. из Центральной Азии в Индию, и как раз этих кочевников «Книга Велеса» в точном соответствии с временем и местом приводит из Индии к Карпатам, сообщая, что здесь они стали называться скифами33.

В отличие от «Книги Велеса», относящей скифов к славянам, лингвисты считают их иранцами и в качестве доказательства приводят в скифском языке иранские элементы. Но, во – первых, текстов на скифском языке эпиграфика Северного Причерноморья не даёт, а те 200–250 слов разной степени достоверности в греческих надписях со скифской ономастикой [135] бесспорными примерами языка служить не могут. Во – вторых, в греческом написании славянская речь является плохо узнаваемой34. В-третьих, наличие иранских имён у скифских царей ещё не означает, что сами скифы были иранцами35. И, в-четвёртых, скифы в VII в. до н. э. господствовали на севере Передней Азии в течение нескольких десятилетий, и нет ничего странного в том, чтобы в их языке появились некоторые заимствования из языка местного населения. Наконец, даже О. Н. Трубачёв говорит об отсутствии лингвистических критериев определения того, что есть скифское [132].