Чтение онлайн

Затаив дыхание и замерев, девушка прислушалась. Тишина. Только едва слышный ветер за окном, качающий деревья, да мерное гудение электроприборов. «Одним глазком!» — пообещала себе Аня и, открыв ящик, вытянула на свет старый снимок, замусоленный и помятый. Фотография походила на те, что традиционно делают в школе — учителя и весь класс покорно улыбаются в камеру. На этом фото также были дети разных возрастов — от малышей начальной школы до подростков. Не много — двенадцать или четырнадцать человек в строгой, но какой-то разномастной одежде, кто в джинсах и свитерах явно с чужого плеча, а кто чуть ли не костюмах-тройках. По центру кадра сидела женщина в инвалидном кресле. Лидия Шувалова — сообразила Анна, вглядываясь в лица детей. Девушка догадалась, что фотографию сделали во время предвыборного тура, когда бизнесвумен посещала детские дома со спонсорской помощью. Где-то на снимке должен быть и маленький Саша…

Алекса Орлова нашла почти сразу — худощавый серьезный мальчик в клетчатой рубашке не то чтобы чем-то выделялся среди других детей, просто четверо из пятерых стоящих с ним рядом были перечеркнуты черной ручкой. Три парня, двое постарше и один наверно также лет одиннадцати и, судя по светлому платью, девочка. Ее лицо было не просто замазано, а протерто почти насквозь, словно кто-то долго и методично мусолил пальцем или ластиком именно по этому фрагменту. Все, что удавалось разглядеть это рост — примерно такой же, как у держащего ее за руку Александра, и цвет волос — светло-русый, как пшеничное поле. Точь-в-точь как у Анны Орловой.

Девушка поднесла снимок под лампу, стараясь рассмотреть еще какие-то детали, но кадр был не особенно четкий, и все, что еще удалось заметить — это контур, как от непишущей ручки, вдавленный в глянец фотобумаги, очерчивающий силуэт еще одного мальчика лет десяти, прижавшегося вплотную к Шуваловой. У него было открытое круглое не особо запоминающееся лицо. Аня прищурилась, переключая внимание на Александра, словно пытаясь через снимок заглянуть в само прошлое…

— Разве я разрешал рыться в моих вещах?! — низкий голос был тих и ровен, но ярость в нем громыхала раскатами грома.

Алекс стоял в дверях — голый, взбешенный, со сжатыми в кулаки ладонями. Поймана с поличным! Некуда бежать, негде прятаться и нелепо делать вид, что случайно ошиблась дверью.

Таким Аня Шувалова еще не видела — не властный образ генерального директора, не самоуверенный наглец с крыши отеля, не похотливый эгоист, берущий свое. Злоба — чистая, неразбавленная, дополненная яростью, граничащей с состоянием аффекта. Александр пугал — не приближаясь, не размахивая руками, не крича и не угрожая. Мужчина просто смотрел так, что Анна чувствовала себя смертником на электрическом стуле, на который уже подали максимальный разряд.

Но упрямство ли, или другая черта характера, вынуждающая ее во всем и всегда идти до конца, заставила распрямиться и вместо извинений (пусть бесполезных и ничтожных) спросить:

— Кто эти люди? — она протянула руку с зажатым снимком Алексу. Тот опасно прищурился и метнулся к девушке с такой скоростью, что та не успела даже понять происходящее.

— Мертвецы, — сквозь зубы прошипел Шувалов, вырывая и отбрасывая на пол фотографию.

— Зачем ты лезешь в это дерьмо?! — выкрикнул он. Капельки слюны попали на обнаженную кожу Анны, ощущаясь жгучими, как кислота. Почерневшие от ненависти серые глаза горели близко, так, что она видела лопнувшие капилляры в помутневших от недосыпа белках. Орлова знала, что надо замолчать. Дождаться, когда стихнет буря, затаиться и не высовываться, пока проносится смерч бесконтрольных эмоций. Но вместо здравого смысла вперед вылезла безрассудная бессмертная душа, за гневом, видящая боль и неспособная выжидать и оставаться в стороне, когда другому плохо.

— Девушка на снимке — почему ты стер ей лицо? Она много для тебя значила?

— Замолчи! — Алекс выкрикнул так, что звякнул стоящий на столике пустой бокал. Ладонь мужчины схватила за шею, лишая дыхания. Аня обеими руками вцепилась в предплечье, пытаясь ослабить хватку, но пальцы, привыкшие к карандашам и кистям, не могли противостоять тому, кто не позволял своему телу ни малейшей слабости. Каменные мышцы проступили под кожей, натянулась стальная проволока сухожилий — Шувалов с легкостью одной рукой мог не только задушить ее, но и свернуть шею.

— Что ты в меня вцепилась, как клещ в собачью морду? Тянет к мужикам постарше? Любишь грубость? Что, папочка в детстве недолюбил? Мало уделял внимания? Был слишком жестким, и теперь ты подсознательно ищешь замену и пытаешься доказать, что достойна любви? Угадал?

Слезы увлажнили глаза Ани. Слова били в цель куда больнее, чем рука сжимала горло. Но Алекс не останавливался. Левая ладонь впилась девушке между ног, пальцы раздвинули половые губы, ворвались в вагину, стиснули клитор — не возбуждая и уж точно не лаская, а отмечая господство, показывая силу и власть. Он унижал и насиловал, зная, как причинить боль не только телу, но и душе.

— Какое будущее ты себе уже нафантазировала, а? Жили они долго и счастливо, как в сказочках? Хер там! Глупую принцесску выебут, пережуют и выкинут, а на ее место придет следующая идиотка без инстинкта самосохранения. Ты хоть понимаешь, что я могу с тобой сделать прямо сейчас?!

Пальцы внизу толкнулись резко, одновременно расширяя лоно и сдавливая нежные складки входа. Аня заморгала, пытаясь восстановить зрения, от застилающих глаза слез.

— Что мешает выебать тебя во все щели так, что неделю не сможешь ходить и говорить? А потом просто откупиться или оставить здесь, как ручную зверушку или игрушку для потех? Ты этого хочешь? Быть прирученной? Или мечтаешь наоборот — приручить меня и как дрессировщик кормить зверя с руки? Так учти, хищники только кажутся покорными. Природу когтей и зубов не переписать одной маленькой девочке, решившей, что она лучше прочих. Я не ищу отношений. Мы потрахались. Отлично. Я не против выебать тебя еще, преподав пару уроков. Но ты будешь соблюдать мои правила, поняла?!

Хватка на горле ослабла, позволяя кивнуть и прохрипеть тихое «Да». А затем, поняв, что Алекс больше не давит и дыхание восстанавливается, видно, сам дьявол дернул девушку за язык:

— Бабушка говорит: «крик, это признак бессилия».

И тут Александр взорвался — шагнул вперед, толкая ее спиной на стол, вновь сжимая горло, а внизу изгибая пальцы точно насаживал на крюк. Нависая над ней всей массой, он был страшен и силен. Все инстинкты Ани верещали о близком конце, о необходимости самообороны. Нехватка кислорода вызывала панику, требовала биться до последнего, кусаться, царапаться, пинаться, кричать, словом, делать хоть что-то ради свободы и выживания. Но… Это самое «но» заставило ее сесть за руль черной AUDI и отвезти «темного лорда» в замок из стекла и бетона. Это «но» скинуло руки Алекса в ванной, переключая управление на себя, и именно это чувство вело ее рукой, один за другим рисуя его портреты семь месяцев подряд. Она ждала его. Она его хотела. Она ему отдалась. И в этой женской жертвенной самоотверженности было куда больше силы, чем во всех командах разума вместе взятых.

Аня перестала бороться. Разжав ладони, она просто поймала невменяемый взбешенный взгляд и попыталась улыбнуться вопреки текущим слезам, вопреки боли, обиде и страху. Словно пытаясь невербально передать: «Я на твоей стороне. Я с тобой. Все будет хорошо». А после неожиданно для себя потянулась навстречу, обнимая, соединяя руки на широкой напряженной спине.

Ярость в глазах задрожала жарким маревом и поплыла, менялась, трансформируясь в непонимание, заменяясь каким-то животным страхом. Орлова почти не могла дышать. Мир постепенно темнел, сужаясь до взгляда Александра и все же тонкие руки обнимали спину, а ладони гладили напряженные мышцы, успокаивая и лаская.

Пальцы, сжимавшие горло, обмякли, отпуская, переместились выше. Сдавили щеки, вынуждая приоткрыть рот.

— Да чтоб тебя, Ань… чтоб тебя… — тихий, сдавленный не шепот, но свист через сжатые зубы.

И не успела девушка полноценно вдохнуть, как мужчина вновь лишил ее воздуха, накрыв губы отчаянным жестким поцелуем. Губы Алекса обрушились штормовым прибоем — резко, без предупреждения, с той же яростью, что минуту назад сжимала горло. Но теперь в этом не было насилия. Были боль и отчаяние, страх и беспомощность перед чем-то большим, недосягаемо непонятным и в то же время желанным.