Чтение онлайн

— Заткнись ты, бога ради! Спи! — заорал Тербер, взбивая кулаком подушку. — Пьяная харя!

На следующее утро Старк составлял заявку на продукты, когда из кухни к нему в кладовую вошел Прим.

Прим вскоре уезжал и сейчас обходил знакомых, прощался. Все, включая солдат кухонного наряда, испытывали в его присутствии неловкость, сродни той, которую ощущает человек, когда, неуклюже теребя в руках шляпу, стоит перед гробом бывшего друга. Я ни в чем не виноват, хочется громко сказать ему всем. Едва Прим к кому-нибудь подходил, как тому вдруг срочно требовалось сосредоточиться на работе. Но Прим, казалось, ничего не замечал. Он прощался не столько с людьми, сколько с кухней.

Сквозь открытую дверь Старку было видно, как Прим идет через посудомоечную, приближаясь к кладовой. Он продолжал работать, но, когда Прим вошел, отложил бланки в сторону и, не меняя навсегда застывшего на лице выражения — то ли заплачет, то ли засмеется, то ли злобно оскалится, — внимательно посмотрел на высокого изможденного экс-сержанта. Старк понимал, что не может позволить себе небрежно отмахнуться от разговора, как делали другие.

— Я на минуту, попрощаться зашел, — неловко сказал Прим. — Не возражаешь?

— Я? Да ты что! Чувствуй себя как дома.

Прим медленно обошел кладовую. Посмотрел на верхние полки, потом — на нижние, обвел глазами ряды больших жестяных банок и пузатых мешков. Погладил пятикилограммовую банку с консервированными ананасами и ткнул кулаком в мешок с сахаром.

— Нужно муки подкупить. Не забудь.

— Не забуду, — кивнул Старк. — Я, кстати, сам тебе говорил, что мука кончается.

Старк не брался за работу, он сидел не шевелясь, наблюдал за Примем и ждал. Прим закрыл дверь между кладовой и посудомоечной и вернулся к грубо сколоченному столу.

— Так-то, Старк, — сказал он. — Теперь здесь все твое. Можешь командовать.

— Спасибо, — сухо ответил Старк. Глубокая складка у правого уголка рта жестко застыла.

— Мне за дело досталось, сам знаю. И ни на кого не обижаюсь.

— Это ты правильно.

Но Прим не слушал его.

— Я человек конченый, — продолжал он. — Небось думаешь, тебе повезло? Может, так оно и есть. Ты сейчас только начинаешь, у тебя первый раз такая должность. Сейчас меняешь тут все по-своему, заставил всех вкалывать, как им и положено. Все тебе еще в новинку, все нравится. Все пока видишь в розовом свете.

Прим помолчал, с усилием поставил ногу на деревянный ящик и оперся о колено.

— Я, когда в первый раз получил столовку, тоже был вроде тебя, — сказал Прим. — Сначала ведь думаешь, что пойдет отлично. А как малость пообвыкнешь, тут у тебя глаза и открываются. Через полгода Хомс найдет себе нового любимчика, Тербер закрутит новую интригу, и ты тогда каждое ведро картошки будешь с боем выцарапывать. Все начнут совать нос на кухню, начнут тебе указывать… Ты хочешь как лучше, а тебя каждый раз мордой об стол. Ну и не выдерживаешь. Поначалу-то мы все на этом месте энергичные и ретивые. А когда продлеваешь контракт на второй срок, от твоей ретивости ни шиша не остается. И всюду так, не только здесь. Ты, Старк, не думай — я трезвый. Вечером, понятно, напьюсь, а сейчас как стеклышко. Я на тебя не в обиде. Мне дали по шапке за дело. И оправдываться я не собираюсь. Но человек ведь не железный. А такое никому долго не выдержать. Стараешься, всю душу вкладываешь, а у них своя политика, они всё на твоих глазах ломают. Думаешь, легко это видеть? В общем, отслужил я двадцать лет, а теперь все по новой, рядовым на строевую.

— Ты в Блиссе столовой не заведовал, — сказал Старк. — И не свисти, что ты был такой уж ретивый сержант. Ты был просто повар, как и я. И звание получил так же, как я сейчас. Ты служил в Блиссе у Хомса, потому тебя сюда и перевели. А тут ты выжил какого-то парня, который заведовал столовой до тебя.

— Верно. А парень этот ничего плохого мне не сделал. Умные люди, пока не поздно, бегут из армии. Мне-то уже поздно. Но лучше маршировать рядовым всю жизнь, чем возвращаться на строевую через двадцать лет. В восемь утра на учебный плац, в час дня на мороку… Ты-то хоть будь поумнее. Беги отсюда, мой тебе совет.

— А я умом не блещу.

— Знаю. Я на твой ум и не рассчитываю. Мое дело — предупредить. У одних котелок варит получше, у других похуже. Те, которые половчее, и в армии устраиваются неплохо, а которые не умеют — увольняются.

— Уволиться можно. А что потом?

— Не знаю. Может по-всякому выйти. Но пока человек молод, ему есть на что надеяться. А я вот так и не уволился. И ты тоже не уволишься.

— Я же тебе сказал, умом я не блещу. И сейчас все равно никого не увольняют: вот-вот в войну влезем.

— Это верно, — согласился Прим. — Только, знаешь, если человек чем-то дорожит, у него это как раз и отнимут. Вроде как в драке: подбили тебе глаз, так потом в этот глаз и метят. Если кто любит кухню, как ее любил я, такому лучше идти на строевую. А кому нравится строевая, пусть идет на кухню. Воротит тебя от бумажек и писанины, иди в писари. И нечего будет бояться, все пойдет как по маслу, получишь хорошее звание, и никто его не отнимет. Бьют-то всегда в слабое место, а у тебя его не будет.

Старк улыбнулся.

— Совет неплохой. Только я же тебе сказал, я умом не блещу.

Но Прим не улыбнулся в ответ.

— И вот еще что. Ты поосторожнее с Тербером. Сейчас-то он за тебя. Потому что ты ему нужен. Но это до поры. Ты ему не особенно доверяй.

— А я никому особенно не доверяю.

— Ладно. Ты сейчас на коне, тебе советчики не нужны, понимаю… Руку-то мне хоть пожмешь?

Старк перевел взгляд на лежащие на столе бумаги.

— Конечно, — сказал он.

— Как ты думаешь, сколько мне лет? — спросил Прим, когда они обменялись рукопожатием.

Старк пожал плечами.

— Не знаю.

— Тридцать восемь, — невесело усмехнулся Прим. — А выгляжу на пятьдесят восемь, да?

— Даже старше, — попытался отшутиться Старк.

Прим открыл дверь, и кладовую тотчас наполнил влажный парной воздух из посудомоечной.

— К Цою я теперь ходить не буду, — сказал Прим, — но, если когда встретимся в пивном баре, поставлю тебе кружку.

— Договорились, — кивнул Старк. — Будь здоров, Прим.

Старк смотрел, как высокий худой Прим шагает через посудомоечную. На секунду тот остановился и скользнул глазами по большому стенному холодильнику. Старк снова сел за стол и взял бланк. Положил его перед собой, достал карандаш. Заявка на продукты — штука серьезная. На каждый день составляешь отдельную заявку. Триста шестьдесят пять заявок в год. А если год високосный — триста шестьдесят шесть. Старк порвал бланк и бросил клочки на пол. Потом встал и сквозь открытую дверь посмотрел на потных, мокрых солдат, согнувшихся над мойками. Прислонясь к косяку, он задумчиво наблюдал за солдатами, и по лицу его было не понять, то ли он сейчас язвительно засмеется, то ли устало заплачет, то ли враждебно оскалится.

Наконец он вернулся за стол и достал чистый бланк. Заявка на продукты — штука серьезная. Такая же серьезная, как меню.

Началось все с ухода из горнистов, размышлял Пруит. А дальше пошло-поехало, одно цеплялось за другое. Это как лестница: каждая ступенька логически продолжает предыдущую, и если уж ты поставил ногу на первую ступеньку, то, чтобы попасть туда, куда собрался, должен шаг за шагом пройти лестницу до конца. Потому что, понятно, это единственный способ подняться наверх или, как в случае с ним, спуститься вниз. Его лестница ведет вниз, думал он, каждая ее ступенька ниже предыдущей, и весь сомкнутый строй параллельных ступеней уходит вниз, все ниже и ниже, к той точке, где встречаются две параллельные линии перил, через которые не прыгнешь, можно разбиться, а точка эта затеряна в дымке недоступной глазу дали, ее не разглядеть, и, более того, математически это вовсе не точка, а лишь оптический обман, так что никогда ты до нее не доберешься. Он ступил на эту лестницу, когда решил уйти из горнистов, и, значит, незачем хранить в памяти следующие шаги — лишение звания, разрыв с Вайолет, отказ от бокса, — которые и привели его к нынешнему безденежью, к убожеству солдатской житухи, когда не можешь позволить себе взять женщину даже на три минуты (а тебе сейчас всего-то и нужно, что три минуты), хотя при одной мысли о женщине внутри у тебя внезапно что-то скользко перекатывается, — привели в конце концов на эту, худшую из всех нынешнюю ступеньку мучительного унижения. Когда он оглядывался назад и оценивал пройденное, ему удавалось забыть обо всех промежуточных ступеньках и сосредоточиться только на самой первой. Он шагнул на нее по своей доброй воле, он понимал это тогда, как понимал и сейчас. И еще он понимал, что по своей доброй воле свел стоящий перед ним выбор к одной-единственной альтернативе. Если все действительно так, а он был в этом уверен, то, значит, уход из горнистов вовсе не был первой ступенькой и никакой первой ступеньки вообще не существовало, а была лишь смутно маячившая над ним в вышине еще одна воображаемая точка пересечения перил, которые уходили вверх, куда-то бог знает как далеко, в глубь времен до его рождения. И все же пройденные ступеньки не случайное, хаотическое нагромождение. Они отлично сложены, отлично рассчитаны, составляют вместе единое целое и очень прочны. Они никогда не рухнут под тобой. Их построили, каждая ступенька — это решение, которое на самом деле ничего не решает, это часть плана, который ничего не предусматривает, каждая ступенька порождает продолжение, которое на самом деле ничего не продолжает. Он видел все это совершенно ясно, знал совершенно точно и отчетливо сознавал, что сделал единственно возможный выбор. Просто через какое-то время, когда пройдено не десять, не сто и даже не пятьсот, а бесконечное множество ступеней, ноги, с такой легкостью шагавшие со ступеньки на ступеньку, вдруг начинают уставать.