Чтение онлайн

Он был совсем зеленым юнцом, но эти картины научили его бороться за слабых против сильных и верить в эту борьбу. Он даже построил на этом свою жизненную философию. Он твердо верил, что, если в Германии нацисты притесняют евреев, значит, нужно бороться за евреев, но при этом считал, что если в Америке евреи правят на Уолл-стрите и в Голливуде, то нужно бороться против них. Если капиталисты в Америке угнетают пролетариат, то надо бороться за интересы пролетариата и против капиталистов, верил он. Эта глубоко укоренившаяся; в нем философия привела его, южанина, к убеждению, что на всем земном шаре надо бороться за негров и против белых, потому что негры нигде никем не помыкают, по крайней мере до сих пор не помыкали.

Должно быть, это большое искушение — оказаться в лагере сильных и топтать слабых, думал он. Но тебе-то откуда знать? Ты никогда не был в их лагере. Но ты можешь легко себе это представить. Достаточно вообразить себя офицером. Ты же можешь это вообразить.

Такая философия очень зыбка, сознавал он, это философия хамелеона, то и дело меняющего окраску. Но ведь и время нынешнее очень зыбко — век хамелеона, который переползает с клетки на клетку яркого, разноцветного шотландского пледа.

Ну и что, ну и что, если, например, сегодня ты за капиталистов, а завтра — против? Или, скажем, только что оплакивал евреев, ставших жертвами нацистов, а через минуту возмущаешься садизмом евреев-сионистов? Ну и что? Это очень нерациональная философия, она слишком зависит от эмоций. А мы и живем в очень нерациональный и слишком зависящий от эмоций век. Так что, по-моему, твоя философия вполне шагает в ногу с жизнью в наших Соединенных Штатах и с жизнью во всем нашем разъединенном мире.

Но в таком случае спрашивается, каковы твои политические убеждения? С кем ты в политике?

Я думаю, этот вопрос мы опустим, сказал он себе. Этот вопрос поставлен неправильно, из него следует, что ты обязан иметь политические убеждения, и тем самым вопрос задается нечестно, потому что ответ на него заранее ограничен — мои политические убеждения такие-то. Подобный вопрос тебе задал бы республиканец, или демократ, или коммунист. А вообще-то, ты и для них не представляешь интереса: ты служишь в армии и голосовать не можешь.

Да, я думаю, мы вправе отклонить этот вопрос. Но если бы нам пришлось ответить на него правдиво, под присягой (предположим, за то, что ты отказался идти в боксеры, тебя вызвал бы Комитет по расследованию антиамериканской деятельности), тогда я бы сказал, что политически ты своего рода сверхреволюционер-максималист, очень опасный преступный тип, ненормальный, который любит слабых и невезучих. Вот как бы я сказал.

Но ты, Пруит, пока тебя не заставят, сам лучше никому в этом не признавайся. Иначе тебя упекут в психушку. Потому что здесь, в Америке, думал он, каждый борется, чтобы попасть в лагерь сильных и, попав, остаться там. И может быть, оттого-то — но это только предположение, — когда люди наконец пробиваются туда и видят, что им не за что больше бороться, они медленно чахнут и в конце концов умирают или жиреют, начинают страдать одышкой и тоже умирают. Оттого, что бороться им теперь не за что и остается только охранять завоеванное.

Все это, Пруит, ни черта тебе не дает, разве что слегка поднимает настроение — дела сейчас складываются так, что ты вряд ли когда-нибудь попадешь в лагерь сильных, а значит, ожирение и одышка тебе не грозят. Если ты насчет этого волновался, можешь успокоиться: ты не разжиреешь и никакой одышки у тебя не будет, то, что тебя гоняют до седьмого пота, лучшая тому гарантия. Может даже, сами того не подозревая, они оказывают тебе услугу. Вот и прекрасно, только не говори им об этом. Пусть они никогда этого не узнают.

Ну и дела! Живешь себе тихо-спокойно, ничего не требуешь, стараешься ни во что не совать нос, никому не мешать, а смотри, что получается. Ты только посмотри, что получается. Увязаешь по самые уши непонятно в каком дерьме. Взрослые люди на полном серьезе с пеной у рта спорят, должен такой-то солдат заниматься боксом или не должен. Нашли проблему первостепенной важности! Вся эта возня вдруг показалась ему такой смешной, он не мог поверить, что она обернется для него серьезными последствиями.

И все же он знал, что последствия будут очень серьезными, бесследно для него это не пройдет. Когда у группы людей имеются о чем-то свои четкие представления, а ты с ними не согласен, понятно, что эти люди на тебя злятся. Когда люди подчиняют свою жизнь какой-нибудь дурацкий идее, а ты пытаешься объяснить, что тебе (заметь, не им, а только тебе лично) эта идея кажется дурацкой, серьезные последствия не только могут возникнуть, но и возникнут обязательно, и никуда тебе от них не спрятаться. Ведь эти люди убеждены, что если ты отрицаешь их идею, то тем самым и всю их жизнь объявляешь никчемной, а такое разозлит кого хочешь; они ведь считают: пусть лучше дурацкая идея, чем никакой, и потому превращают свою жизнь в довесок к собственным измышлениям, возьми к примеру нацистов.

Почему бы и тебе, Пруит, не стать довеском к чему-нибудь? Скажем, подвесить себя к дереву. Избавил бы всех от массы неприятностей и волнений.

Тяжелая, глухая ярость упрямого бунтаря зашевелилась в нем. Скоро получка, у него уже кое-что намечено, а из-за всей этой всерьез затеянной глупости он может именно в день получки угодить во внеочередной наряд на кухню.

Что ж, хорошо. Им хочется поиграть — будем играть. Они ждут от нас ненависти — они ее получат. Мы это умеем не хуже, чем другие. Когда-то в юности у нас это очень здорово получалось. Мы можем и бритвой полоснуть, и поджечь, и покалечить можем, и убить, и помучить не хуже других, так же тонко и изобретательно, и можем все это называть заботой о людях и поддержанием дисциплины. Мы тоже можем устроить соревнование в ненависти и назвать его свободной конкуренцией между независимыми предпринимателями.

Это единственный выход. Мы будем ненавидеть и будем образцовым солдатом. Мы будем ненавидеть и будем выполнять все приказы безукоризненно и досконально. Будем ненавидеть и не будем огрызаться. Мы не нарушим ни одного правила. Мы не допустим ни одной ошибки. Мы разрешим себе только ненавидеть. И пусть они с этим что хотят, то и делают. Пусть поломают себе голову, как к этому придраться.

Остаток занятий он с угрюмой ненавистью выдерживал свою роль. И это сработало. Они были озадачены. Они были ошеломлены. Они были глубоко уязвлены, потому что он ненавидел их, но при этом оставался образцовым солдатом. Некоторые даже обозлились на него: он не имел права так держаться. Он вел себя как упрямый бульдог, который вцепился в человека просто потому, что тот его побил, а теперь глупую собаку не заставить разжать зубы ни пинками, ни хлыстом, и остается только надрезать ей мышцы челюстей, что в данном случае запрещено законом.

Он смеялся про себя нервным, исступленным смехом, он знал, что задел их за живое, знал теперь уже наверняка, что они не посмеют подкинуть ему подлянку в день получки, а кроме того, у него даже мелькала бредовая мысль, что, может быть, его стойкость их как-то образумит, и он продолжал сжимать зубы в единственной слабой надежде, что приближающийся обед и вслед за тем выход на мороку дадут ему хоть небольшую передышку. Но сложилось так, что отдохнуть ему не удалось. Сложилось так, что на мороке он не только потерял все набранные утром очки, но и скатился в самый низ таблицы.