Чтение онлайн

Высунул голову из какой-то двери и котик Ложкин. Глянув на всклокоченного Нелепина, заулыбался постно:

– Гордая барышня! Говорил же вам! А денежки-то я уже оприходовал. Денежки - тю-тю! Так что забирайте свою кралю, берите, владейте!

Нелепин, толкнув вставшего на пути Ложкина так, что тот грохнулся о стену, - шагнул к лифту.

Скандальных посетителей "2-го московского сераля" давно и след простыл, когда терший по очереди все ушибленные места котик Ложкин поднялся в контору, рухнул в кресло, ухватил обезьяньей ручкой телефонную трубку, стал звонить в охрану:

– Енту из седьмого номера сей момент с вещичками наверх. Да в шею, в шею отсэда! Куда? А куда хотите! Хоть в топку в котельной киньте! Или нет. Подержите до вечера у Огурца. А потом - как обычно... Да. Да! По второму варианту и сделайте!..

Жаль! Жаль, не слышал наглых Исайкиных словес крупный специалист по раскрытию убийств Никодим Фомич, следователь Степененко! Жаль, был он в тот час далече и от поганого Огурца, и от "2-го московского сераля"! А то б... А то расправил бы следователь плечики, вздернул повыше встрепанную головку, сказал бы обличающие слова, выхватил из кармана прокурорский ордерок и показал бы его всем, всем, всем! И напугал бы ордерком сутенеров и сталинистов! Хакамадистов, жириновцев, интеллигентиков! Содержателей притонов, громил, педрил! Детей-убийц, наконец! И наслал бы на них гром и молнию, и опрокинул бы на них "Pater noster" и "Mallus malleficarum"! И стер бы всем этим с лица земли недоносков! Ну а заодно и скромного романиста, считывающего с пленочки нечто в Москве невозможное и несуществующее, до смерти напугал бы. И заплакал бы романист навзрыд! Заплакал бы потому, что следователь этот вовсе не из книжечки на свет явился. Не из громадно-высоких женских дум наших юристочек детективных в Москву он порхнул! А порхнул он вообще черт знает откуда! Может, ветрами революционно-демократическими зачат был, может, вообще из-под земли, сбивая с рукавов синенькое пламя, выскочил!

Но скакал в тот час, вскидывая копытца (как потешечка заводная), следователь совсем по другим улочкам.

Ночные встречи

Розово-бесшумный, как бабочка "мертвая голова", крестоспинный, в чем-то слегка человекоподобный (если глядеть на него сверху) "мерс" с тихой прытью воздушного шпиона пересек Трубную площадь, заскользил по Москве.

Рядом с водителем сидел притихший, утопивший свой разум в вечернем растворе света и тьмы сочинитель слухов. Бежали за машиной, дразнясь как цыганские дети, огни лавчонок, ресторанов, покалывали зрачки тошно-слезливые подъездные огоньки. Однако ничто мелкое и частное не проникало сейчас в голову сочинителя. Только - крупное, крупняк! А что крупней Москвы? И вот она вам, пожалуйста, - тайно украденная, навсегда присвоенная, скрытно руководимая! Вот они, изгибы-впадины послушного московского тела! Сейчас-то Москва спокойна, ни о чем не догадывается, лишь сладко вздрагивает, отдаваясь одновременно и смутному беспамятству, и лени, и сну. Но завтра, завтра! Скорчит Москву на один бок, кольнет в другой, отнимет палец на руке или даже всю руку. И как не бывало сна! Зашевелится, застонет! Потому как завтра - острой спиралькой да в женское, в живое тело Москвы вкрутится и надолго в ней поселится слух. Ну что с ней, с сердешной, завтра произойдет, ежели выпустит Дюдя давно лелеемый слушок о введении в Москве обязательного для всех многоженства? Взметнутся волны гнева и радости, заблеют обиженные, станут дико вопить облагодетельствованные. Или - еще слушок: об отсоединении Московской области от Москвы и о присоединении ее (минуя границы государства Российского), к Финляндии? А слушок о том, что хранившиеся долгие годы в Третьем Мавзолее отдельно друг от друга верхняя и нижняя части тайно мумифицированного тела И. Сталина особым способом сращены и уже делают первые разминочные шаги по ближней кунцевской даче? А слух о выборе (конечно же, общенародном!) Всероссийского Папы? Не императора, заметьте, не президента, а именно Папы Всероссийского, совмещающего в себе и духовную, и финансовую, и иную-прочую (как это у пап водится) власть. То-то шуму хлынет, то-то крику! Какие головы полетят, какие языки сами под нож сунуты будут!

Но то - завтра, а было еще и сегодня. И в этом "сегодня" вынужден был умещать сочинитель мысли поскромней. И середь них подспудно точила такая: не дался-таки в руки глава "Холзана"! Не так с ним надо было утром говорить! Надо было прижать, не миндальничать и вытянуть все-таки из этой туши: чем конкретно они заняты? Поговаривают - психотронным оружием или чем-то сходным. А ведь хозяйство Ушатого - только нюхни - ноздри от запаха разрывает! 150 ученых! Спецы из ВПК! Лучшие разработчики! Вот бы и зарядить этих ушатовских спецов в собственную систему, смешать слухи и психотронное оружие и уж тогда - шандарахнуть! Надо, надо пощупать сегодня ночью их слабые места, секреты! Задарма, что ли, шпионы дюдины на фирме отираются?

– Вопрос Срамоте, - Дюдя полуобернулся назад.
– Как поощрен наш человек на "Холзане"?

– Не слабо поощрен. Дачный участок ему по Минке бесплатно выделили. Якобы от Московского правительства.

– Маво, черт бы вас съев, маво! Надо быво участок с домиком! Тогда бы мы имели всю информацию, а так приходится в темноте тыкаться. Дом, дом обещайте!

– Они там, на фирме этой, шизанутые все! Участок, зараза, даром берет, информацию продает, а все про душу и про совесть лопочет!

– Ладно! Мовчи!
– скрипнул зубами чем-то вдруг напуганный Дюдя.

"Чего это я?
– шевельнул он враз оледеневшими пальцами.
– Чего?"

Вопрос, ясное дело, был риторический. Знал Дюдя, что испугало его, чуял! Это самое словцо, усекающее повинную главу первым же коротким "с", а вторым "с", как стальной клешней ухватывающее и кидающее срубленную голову в мешок, - испугало! Словцо сегодня уже во второй раз куснуло Тимерчика. Сперва на фирме, когда Ушатый вскользь сказал об обнаружении гена совести и о том, что якобы установлено: совесть - функция защиты человеческого вида от разрушения и перерождения. Теперь - в машине. Никаких особых причин пугаться свистящих согласных не было. Но сама мысль о том, что совесть не выдумка дураков, филосемитов и русопятов, что за ее потерю кто-то жизнью распоряжающийся накажет, отомстит, - пугала Дюдю.

"Отмстит, отмстит!" - свистело в ушах старинной краткой формой казнящее это слово. И не в одной ведь совести дело! Совесть, блин, что? Насчет совести можно и поторговаться, кого-то надуть, доказать - да хоть и через адвоката, - что и не терял ее вовсе. А вот душа... Тут - сложней. Вмиг припомнились Дюде кой-какие фактики из собственной биографии и представилось невероятное: душа все время из него выпарялась. Да, да! Выдул он из себя душу вместе со слухами и слушонками, и теперь...

"Труба дело, труба!" - загундосил кто-то внутри у Дюди. Дюдя схватился за сердце. Сердце - билось! Ну так, стало быть, и душа на месте! Враз повеселев, Тимерчик стал напевать, стал глушить в себе песенкой ощущение непоправимости им творимого.

Дюдя пел, Свечной хитро молчал, Срамота клевал носом, машина летела стремительно, было в ней уютно, тепло, и постепенно от тепла этого и от скорости все, кроме влитого в руль шофера, стали впадать в дрему.

Стала впадать в дрему (но не от тепла, а от охватившего ее тело озноба) и прислоненная к косенькому забору на какой-то стройплощадке, освещаемой дальней порсклой лампочкой, Иванна.

После того, как котик Ложкин вызвал охрану, прошло всего несколько часов, а казалось, прошла вечность: просвистели сквозь тело годы, месяцы, недели... Охрана - двое молодых парней и третий постарше, в причудливой, черно-синей форме, в береточках с крупными куриными перьями сбоку - церемониться с Иванной не стала.

– Одевайся живо, - рыкнул один из охранников, раскрыл шкаф, стал оттуда выхватывать и швырять в Иванну висевшие на вешалках блузки-юбки. Ну!

Он вытащил из шкафа высокий и плотный бумажный пакет, который Иванна волокла с собой из самого Волжанска, выдернул из шкафа чье-то гадкое зеленое пальто, которое с первого дня вселения в подземную конуру страшно Иванну раздражало. Она всегда представляла в этом пальто какую-то старую испитую проститутку, наподобие той, что спросила ее когда-то давно в дешевом ресторане: "Че дорожишься, сявка?" Одев эту старую потаскуху в мерзкое зеленое пальто, Иванна мысленно сажала ее в лифт и, подняв на верхние этажи, со страшным грохотом, обрывая трос, опускала вниз. "Да, опускала!
– горько и не ко времени подумалось Иванне.
– Теперь и тебя опустят".

Охранник взял в одну руку бумажный пакет, подхватил выроненный Нелепиным и теперь лежавший на тумбочке бумажник, заглянул в него, увидел, что там, кроме визитки, ничего нет, гадливо, двумя пальцами опустил бумажник в тот же пакет.

– Пошли, - каменной рукой ухватил он Иванну, поволок ее к лифту... Вдруг Иванна почувствовала: отправляют ее отнюдь не к маме с папой. Она стала упираться.

– А деньги, а документы!
– уже у самого лифта запричитала она и не узнала своего голоса. Голос прозвучал по-старушечьи вяло, растреснуто. Ключи хоть верните, сволочи! Я дальше не пойду!
– Иванна попыталась вырваться.

– Пойдешь!
– захохотал внезапно, все это время молчавший маленький, черноусый, не так коротко, как остальные, стриженный охранник.
– Еще как пойдешь!

Этот маленький, быстро подскочил к Иванне и, не меняясь в лице, ударил ее прутом железным по спине, потом правым цуком в живот.

– Хватит пока, - сказал усатому старший, тот, что собирал ее.
– В машине добавишь.

В машине действительно добавили. Тот же черноусый, все сильней заводясь, стал ударять втиснутую на заднее сиденье женщину головой о сиденье переднее.