Чтение онлайн

– Да я понимаю, – Коля недоумевал, чего хочет от него этот человек, облеченный властью выгонять особиста с совещания и давать указания самому командиру их Отряда. – Я собой пожертвовать готов в любой момент.

– Я тебе верю, Удальцов. – Георгий Михайлович допил чай и с видимым сожалением отставил пустой котелок в сторону. – Значит, так, ты переходишь в мое личное распоряжение, будешь выполнять мои и только мои указания, остальных можешь смело посылать… куда Макар телят не гонял. Будь поблизости, ты мне очень скоро понадобишься. Кстати, ты в тех полицаях, ну, с которыми вы на хуторе схватились, ты в них ничего странного не заметил?

Николай задумчиво покачал головой, вспоминая схватку, которая хотя и была всего пару дней назад, но уже казалась чем-то старым, позабытым. Он отрицательно покачал головой…

– Не знаю, разве что трусили они страшно, впятером нас двоих испугались, – он потрогал свою еще не зажившую скулу. – Хотя, в этом ничего странного нет…

– Пятеро мужиков испугались двух молокососов и тут ничего странного? – «Очкарик» укоризненно покачал головой в наступающей темноте. – Ладно, учись думать. А пока давай на боковую.

– Георгий Михайлович, – окликнул Николай поднимающегося собеседника. – А вы обещали про пальцы свои рассказать…

– Ах, да, пальцы… – Георгий Михайлович потер переносицу и виновато улыбнулся. – Да ничего особенного, если честно. Это меня самурай один наказал. Патроны кончились, и мы врукопашную пошли. Их офицеришка вытащил свой кривой меч, катана называется, и на меня с криком. Ну, а я с примкнутым штыком был. Схлестнулись мы, а меч-то острый, я и не увидел, как он мне пальчики откромсал. Но штык русский позлей оказался. Он мне пальцы, а я ему сердце. На Халхин-Голе это было. Ладно, спать…

Николай спал и видел во сне своем старца. Тот, огромный и светлый, ласково гладил Колю по голове. «Главное, Коленька, крест не снимай, носи и не снимай, – говорил ему старик. – Не устыдишься ты Господа, и не устыдится Он тебя». Потом они разговаривали, Коля не запомнил о чем, но знал, что обязательно вспомнит, когда придет время. Но хорошо помнилось ощущение тепла и радости. Понял Коля, что бояться он больше никогда и ничего не будет. Кроме Бога…

Все еще спали, когда Иван резко открыл глаза. Вновь приснившаяся Катя не давала покоя. В этом сне она плакала и о чем-то страстно просила его. Он не запомнил просьбы, не расслышал слов, но проснулся в холодном поту с дико бьющимся сердцем. Тихонько присел, задумался…

Группа «Бородача» шла к месту выполнения задания другой дорогой. Дорога эта не давала Конкину покоя. Шли они практически так же, как с Иваном всего пару дней назад. По случайности ли, но так совпало, что на ночлег группа устроилась всего в километрах трех от хуторка, при мысли о котором у Конкина начиналось ускоренное сердцебиение и дрожали руки. Иван огляделся – все кругом спали, прикорнул даже часовой, сидевший у дерева неслышной тенью. Решившись, Конкин тихонько поднялся на ноги и, сверившись с фосфоресцирующей стрелкой компаса, нырнул в черный лес. Он не обернулся, а потому не увидел, как следом за ним из расположения группы двинулась черная фигура.

Катя не спала, она беспокойно ворочалась с боку на бок и в конце концов тихонько вышла из избы, чтобы не разбудить деда Артемия. Тот снова воевал с кем-то во сне, хмурил брови и делал обиженное лицо. Катя спустилась с крылечка и… оказалась схваченной кем-то огромным, сильным и страшным!

– Не бойся меня, глупая! – Ваня тихонько рассмеялся от счастья. – Это ж я, твой суженый!

– А я и не боюсь… – Катя прижалась к нему всем телом. – Почему-то я тебя ждала. Сердце подсказало, что придешь…

Они вышли за изгородь, Конкин галантно подал ей руку, а затем, весело схватив в охапку, перенес через ручеек. Присели на траву, обнялись, принялись шептаться о какой-то ерунде, которая может прийти в голову только окончательно и безнадежно влюбленным друг в друга людям. Потом Иван, став серьезным, спросил:

– Эти полицаи или фрицы больше не приходили? – Он держал ее за руку, чувствуя, как бьется под тонкой нежной кожей кровь, за каплю которой он готов был отдать всю свою.

– Нет, у нас все тихо, – шепотом ответила Катя. – А как ты здесь оказался?

– Для бешеного пса семь верст не крюк, – засмеялся Иван.

Где-то поблизости хрустнула ветка. Этот звук оторвал влюбленных друг от друга. Конкин вскочил, поднял Катю, толкнул ее в сторону дома.

– Беги, любимая, – горячо дыша, шепнул он ей в ухо. – Беги! Обещаю, я обязательно вернусь!

– Ну я бы не стал давать девушке таких опрометчивых обещаний, Конкин! – послышался рядом насмешливый голос. – Предателей и дезертиров по законам военного времени, вообще-то, положено расстреливать на месте.

Николай по голосу узнал майора Назарова; присмотревшись, при тусклом свете луны, он заметил, что тот стоит совсем близко от них, в шагах десяти с автоматом на плече. Конкин почувствовал, что майор тоже присматривается к ним.

– Что, обгадился, щенок? – зло проговорил майор. – Видать, знатную кралю отцепил, коли ты за ней по ночному лесу гоняешь? А может, мне вас обоих тут расстрелять, чтобы такую сладкую парочку не разбивать? Впрочем, есть вариант получше, – Назаров издевательски хихикнул, – ты сейчас зажжешь свечку и будешь держать, пока краля твоя меня ублажать будет. Только все равно вам не жить. Ни тебе – предателю, ни ей – кулацкому отродью!

Последнюю фразу майор Михаил Назаров произнес напрасно. Нервы Ивана не выдержали. Мгновенно, без раскачки перейдя в боевой ритм, он толкнул Катю. Та слепо побежала в сторону дома. Затем Иван скорее почувствовал, чем увидел, как Назаров стряхивает с плеча автомат… Одним плавным движением, на порядок опережая не раскачавшегося еще майора, Конкин присел, вырвал из сапога клинок и мягко, как его учили, не изгибая запястья, послал нож в полет. Послышался хрип – кинжал по самую рукоятку вонзился в горло контрразведчика Отряда.

Что-то взорвалось в голове Ивана, он пошатнулся, с трудом выдыхая воздух из напряженной груди. Раскачиваясь из стороны в сторону, хватая скрюченными пальцами воздух, он подошел к майору, тот умирал. Иван, не в силах унять дрожь в коленях, присел на траву рядом. Воздух со страшным сипением вырывался из пробитого горла, тело изогнулось в конвульсиях и навсегда застыло. Наступила тишина…

– Ну и наделал ты, парень, делов. – Тяжелая рука опустилась на плечо Ивана, тот вздрогнул всем телом. Рядом грузно опустился «Бородач». Краем глаза взглянув на тело майора, «Бородач» толкнул Конкина в плечо. – Ну что, молчишь? Ты вообще хотя бы понимаешь, что натворил?

– Делайте со мной, что хотите, – сдавленным голосом ответил Иван. – Он Катюшку мою убить хотел, меня расстрелять собирался, а я ничего плохого не сделал. Он был подлецом и гадом, но закон на его стороне…

– Ладно, парень, вставай, – «Бородач», несмотря на солидную комплекцию, поднялся неожиданно легко и гибко. – Он и правда был гадом и подлецом. Солдат он был никакой, ну а ты… что ж, ты вояка отменный. И у нас с тобой дел невпроворот: тело закапывать, придумывать, где майор Назаров героически утоп и так далее. Давай, пошевеливайся. И ножик свой прибери…

Конкин растерянно поднялся; внутренне содрогаясь, вытащил нож из горла трупа. Недоумевая, подошел к возвышающемуся перед ним темной глыбой «Бородачу»…

– Как же это? – спросил он.

– Запомни, парень! – торжественно и тихо сказал ему собеседник. – У военных свои законы!

Отголосок большого взрыва вырвал Удальцова и остальных из сна. Все вскакивали с сонным видом, азартно хватались за оружие, спешно готовились к бою.

– Это далеко, километров за двадцать отсюда, в нашем лагере, – неизвестно как оказавшийся рядом Георгий Михайлович был спокоен и отрешен. – Немцы сделали свой ход…

Отряд в спешке собрался, место ночлега быстро, но тщательно убрали. Кострище еще раз залили водой и скинули в болотце – Ерошкин не хотел оставлять за собой никаких следов. Вся группа выстроилась цепью и прошлась по полянке, в поисках оставленного мусора или иных примет, которых с лихвой хватило бы немецким следопытам.

Поманив пальцем, подполковник подозвал к себе старшого, о чем-то посовещался с ним шепотом, согласно кивнул. Старшой, он же весельчак Никита Георгиевич с требовательной фамилией Налейко, подбежал к бойцам, хлопнул по плечам снайпера, автоматчика и пулеметчика. Удальцов рванул было к ним, но вспомнил и вернулся обратно – наблюдавший за ним Георгий Михайлович кивнул. Группа Налейко ушла в сторону, а основная группа, построившись, быстрым шагом двинулась вперед. На объект…

Каждый раз, когда профессор включал эту чертову машину, толстяк Куртц начинал нервничать. Электрическое напряжение падало по всему лагерю, переставало идти по высоковольтной изгороди заключенных. Даже лампочки в казармах эсэсовцев выключались, изредка помигивая. Когда же штурмбанфюрер СС Эрнст Куртц попробовал поговорить об этом с фон Айзенбахом, ученый лишь махнул рукой и приказал убираться вон и не мешать ему работать. Вспыльчивый и заносчивый, в этот раз толстяк эсэсовец опустил голову и поспешил выполнить приказание: загадочный ученый пользовался большим авторитетом у командования Куртца.

Толстяк Куртц нервничал не только из-за перепадов электрического напряжения. Он попросту боялся этой машины, которую собирали заключенные под командой профессора. Куртц и вообще не был храбрецом, ну а тут, тут волосы на голове вставали дыбом. Причем в буквальном смысле слова – электричество заряжало в лагере все и всех, поэтому прическа «ёжиком» стала самой ходовой и модной. Эсэсовцы помоложе лишь заливались хохотом и махали рукой, но, умудренный опытом, штурмбанфюрер уверял, что «они еще поймут!», когда у них, бедолаг, начнут выпадать волосы и утрачиваться мужская сила.

Куртц откопал какой-то замызганный учебник по электротехнике и, самообразовавшись, старался заземлить себя при каждом удобном случае. Вооружившись куском проволоки с примотанной к ней лошадиной подковой, штурмбанфюрер привязывал нехитрую конструкцию к металлической пряжке форменного ремня и, звеня подковкой по всем неровностям земли, горделиво вышагивал по лагерю. Наблюдавший за манипуляциями толстяка-подчиненного штандартенфюрер Штуце под конец не выдержал и, назвав Куртца идиотом, приказал снять заземление с тела штурмбанфюрера. С тех пор Куртц пользовался своей «защитой» подальше от глаз начальства, всякий раз вызывая этими манипуляциями у подчиненных приступы смеха. У молодых и здоровых немецких парней, ценивших хорошую шутку, штурмбанфюрер стал желанным гостем. Правда, называли его за глаза «Подштанником», что самому офицеру было крайне оскорбительно и неприятно.

Пиком юмористической славы, совершенно нежелаемой штурмбанфюрером, стал случай, когда происходящее вышло из-под контроля и поставило под удар авторитет германских офицеров. Однажды, когда Куртц горделиво вышагивал по лагерю, свысока оглядывая заключенных и караульных эсэсовцев, случился курьез. Весело звенящая по утоптанной земле, подковка неожиданно зацепилась за торчащий корень, который нерадивые славяне забыли вырвать из земли. Подковка рванулась и выдернула ремень из штанов ничего не подозревавшего штурмбанфюрера. Сотни человек, и славян и немцев, хохотом сопровождали действия толстяка-эсэсовца, когда он одновременно ловил штаны, пытался поднять с земли свой ремень и выдергивал застрявшую подковку. Особый восторг у зрителей вызвали лиловые подштанники штурмбанфюрера, подарившие тому неугасаемую славу и несколько фамильярное прозвище…

…С рюмкой Куртц дружил уже давно, пожалуй еще до того, как вступил в NSDAP. Куртц пил все: любил пиво, ликеры, шнапс, русскую водку, с почтением относился к любому коньяку, даже к эрзацам, которых стало в последнее время очень много. Оккупированная немецкими фашистами Европа по каким-то непонятным причинам резко сократила выпуск пищевой продукции, в том числе и столь любимых немцами французских вин и коньяков. Но Эрнст Куртц готов был пить что угодно, недавно открыв для себя русский самогон. А когда штурмбанфюрер-эсэсовец прочитал в одной книге о здоровом питании, что красные вина прекрасно выводят из организма вредные вещества, он решил, что и другие алкогольные напитки наверняка обладают столь же чудесными свойствами. С тех пор, найдя оправдание своему алкоголизму, пил штурмбанфюрер, не просыхая.

Но самым главным увлечением толстяка-эсэсовца была служба. Штурмбанфюрер Эрнст Куртц был ярым нацистом. Он с почтением относился к фюреру и зачитывался Mein Campf (Моя Война – Адольф Гитлер), с удовольствием и старанием повсюду ее цитируя. Ко всем без исключения представителям иных национальностей он относился с пренебрежением и брезгливостью, как к людям второго сорта.

Он с удовольствием расстреливал и пытал военнопленных и гражданских жителей оккупированных немцами территорий. А став вторым лицом в лагере, Куртц развернулся вовсю. Штурмбанфюрер распорядился врыть в землю столб и ежедневно пытал около него узников, причем, как правило, не каких бунтарей, а просто тех, кто попадался ему на глаза. Куртц бил пленников обрезком колючей проволоки, вырывая из спин несчастных куски плоти, ломал конечности куском металлической трубы, придумывал все новые и новые пытки, поражая жестокостью даже бывалых сослуживцев.

Запрет на пытки стал для штурмбанфюрера сущим наказанием, но ничего не поделать, авторитет штандартенфюрера Штуце был непоколебим. Столб срыли, и штурмбанфюреру пришлось ограничиваться поверками и регулярными обысками. Острота ощущений угасла, и Куртцу осталось довольствоваться своим старым другом – алкоголем. Впрочем, иногда, встряски все же происходили. Время от времени Куртцу приходилось расстреливать особо строптивых заключенных.

Но главное развлечение, которого он так ждал, должно было произойти в самом скором времени. По подсчетам штурмбанфюрера, вскоре нужда в большей части заключенных должна была отпасть, большая часть объекта достраивалась в самое ближайшее время. Толстяк чистил свой любимый пистолет вальтер РР и с невольно выползавшей на лицо садистской улыбкой поглядывал в дуло. Убивать он любил.