Чтение онлайн

— Из-за этого нельзя же лишать себя всего!

— Кто говорит! весело — так и слава Богу. Ты, однако, похудела от веселья-то. Видишь, талийка-то стала какая тоненькая, стройная; так городской барышней и смотришь. Ах, что я, Машенька, узнал! вообрази: Тима-то, дубина эдакая, надеялся жениться на тебе.

— Вот фантазия! — воскликнула Ненила Павловна, — узнала бы Анна Федоровна!

— А что Анна Федоровна? она бы, вы думаете, это горячо приняла? Полноте! она последнее время только и думает, как Маша одна, без нее останется. Она бы и за Тиму, пожалуй, отдала. Будут, дескать, на глазах, состояньице есть — проживут. Уж старушка так засиделась и одичала, что ей и Тима человеком кажется. Уж извини ты меня, Маша: последний раз я даже побранился с ней, как об этом разговор зашел.

— Кого ж мне больше ждать, как не Тимы, при моем образовании? — сказала Маша с горькой насмешкой. — О, как много, как много обязана я Никанору Васильичу! — прибавила она с жаром.

— Это Налетову? Добрый он человек, Маша, и умный, да что-то ум-то его тяжел. Все он с плеча так и рубит. Ведь это тоже нехорошо. Ну как так-таки все и сбросить с себя? Точно он в другую веру тебя переводит.

— А ведь часто, почти всегда, говорит правду, — сказала Маша.

— Да, правду, конечно… Только все как-то рубит, рубит с плеча.

— А вас бы все по головке гладить, — вот как я теперь? — сказала Маша, проводя рукой по седым волосам Якова Иваныча. — Рубит с плеча! — прибавила она, — он дела хочет, а не слов.

— Да ведь он только и кричит: лети в пропасть, если правду любишь… Ведь на кого попадет — и погубить недолго.

— Ну что ж? и лети, если точно любишь…

Старик посмотрел на нее с тоскливым беспокойством.

— Он и сам полетит, — прибавила Маша.

— Ну еще увидим, как полетит; может и шею свернет… Что пользы-то?

— Как что пользы? А какую пользу делали мученики, умирая за веру?

— То, Маша, другое дело: то для Бога.

— А это разве не для Бога? разве в правде не Бог?

— Как, однако, Маша, твой ум развился! — вмешалась Ненила Павловна, — такие суждения у тебя смелые! Вот что значит общество образованных мужчин!

Яков Иваныч опустил глаза и глубоко вздохнул. Маша заметила его тревогу и постаралсь успокоить его лаской и веселостью. Яков Иваныч загляделся и заслушался ее и сознавался невольно, что теперь она стала не та, что манеры ее сделались мягче, приятней и самая речь лилась стройнее и свободнее.

Вечером приехали гости, между прочими Налетов и Арбатов. Первый был не в духе и все почти молчал; зато последний был необыкновенно оживлен; он пел, говорил, рассказывал, — и все это так увлекательно, что даже Яков Иваныч подумал, уезжая:

— Батюшки! не влюбилась бы в него Машенька!

— Погляди-ка, Аграфена, не едут ли? — говорила Анна Федоровна своей ключнице.

Аграфена высунулась в окошко, поглядела с минуту в сторону на дорогу и безнадежно произнесла:

— Никак нет-с.

— Чтой-то они запоздали? уж скоро семь часов; я к обеду ждала. Уж не запил ли братец твой? ведь ему только была бы оказия — сейчас наглохтится. Хоть бы ты его пощуняла.

— Что мне, сударыня! у него самого борода седая; слава Богу, не молоденький.

— Эка старая пьяница!

— Что делать, матушка, — слабость человеческая. Дал бы ума, да своего мало…

— Чу! собаки лают, — проговорила тревожно Анна Федоровна.

— Ну, это никак они! — сказала Аграфена и хотела выйти.

— Прибери со стола-то. Экая разиня, не догадается, — закричала Анна Федоровна. — Верно, Ненила Павловна с ней.

— Да уж я очень обрадовалась! — умильно отвечала Аграфена, снимая со стола тарелку с огуречными семенами и пучки калуфера. [7]

Анна Федоровна всегда сама разбирала овощные семена и вязала калуфер.

Между тем старая дребезжащая коляска, запряженная четырьмя клячами, управляе-мыми седым кучером, въехала на двор и остановилась у крыльца. Анна Федоровна заколыхалась на месте, но встать без помощи не имела сил.

В комнату вошла Маша. Ненила Павловна сказала правду: мать не узнала ее, пока она не бросддась целовать ее руку.

— Машечка, дружок! ведь я было не узнала тебя. Отчего же Ненила Павловна не приехала? по-настоящему ей можно было самой проводить тебя.

— Вот письмо от нее, маменька. Она нездорова. Она приедет после.

— А, это другое дело… Ну, мать, моя, нагостилась ли, навеселилась ли? — спросила Анна Федоровна Машу с легким оттенком колкости в голосе. — Узнала теперь свет, каково-то в родном доме покажется… Ведь там, я думаю, бархатная мебель да дорогие обои…

С тех пор как Анна Федоровна заметила, что Маша рвется вон из родного гнезда, она с ней стала гораздо раздражительнее и постоянно к ней придиралась.

— Мне не мебель дорога, маменька, а порядочное общество, — отвечала Маша, на которую тон Анны Федоровны произвел неприятное впечатление и уничтожил всю теплоту ее чувства к матери.

— Вот уж как! мы, значит, не порядочные, с нами нечего и знаться.

— Ах, маменька, вы хоть бы на первое-то свидание не упрекали меня!

— Вот тебе раз! уж нынче мать и правды не может сказать! Уж и от матери каждое лыко в строку! Этому тебя там что ли научили?

— Меня там многому научили, — отвечала Маша, дрожащей рукой развязывая ленты шляпки.

— Это и видно. Хорошо ученье!

— Уж вы, матушка, не гневайтесь, не огорчайте их на первый раз, — льстиво вмешалась Аграфена, находившаяся тут же.

— А она меня эдакими ответами не огорчает! Откуда у тебя нынче эта дерзость взялась?

Маша глубоко и нетерпеливо вздохнула.

— Позвольте на вас полюбоваться, ручку поцеловать, — сказала Аграфена, подходя к Маше, которая спрятала руку, которую прежде протянула бы без замешательства.

Анна Федоровна заметила это.

— Ты уж напрасно у Аграфены-то ручку не поцеловала! — сказала она Маше, когда ключница вышла. — Это что за новости, что ты уж нынче руки не даешь? Погоди, матушка, еще рано! еще успеешь с ними на одну ногу стать…

— Маменька, с какой стати старухе у меня руку целовать? мне совестно…

Анна Федоровна уж ничего и не отвечала на это, а только выразительно и горько покачала головой.

Маша тихо вышла и сошла в сад. Деревья глухо зашумели над ее головой; протоптанная ею тропинка заросла. Старая ива уныло хлестала о забор своими низкими висячими ветвями. Листья начинали желтеть и падать на густую отцветшую траву; кусты репейника и крапивы угрюмо возвышались над ней, обещая обильно разрастись на будущий год и будто гордясь своими бесчисленными созревшими семенами…