Чтение онлайн

— Да, в неудовольствии-с.

Маша храбро вошла к матери.

— Я тебе говорю серьезно, Марья Петровна, — заговорила тотчас же Анна Федоровна, — чтоб ты по вечерам одна не шаталась! Долго я смотрела, думала, что из тебя выйдет, не опомнишься ли! ну а теперь я приказываю тебе одной из дому не выходить. Нет, ты еще погоди, ты из материнской воли не вышла; я проказы-то твои да самовольство укрощу! Чтоб не сметь одной по лесам шататься, как девке какой-нибудь! Слышишь?

— Слышу, — отвечала Маша.

— Господи Боже! уж до чего дошло! все даже говорить стали… Скрывай, скрывай больше от матери, неблагодарная! Это за все-то мои попечения!

И пошла, и пошла ворчать Анна Федоровна все на один лад. Маша хранила упорное, глубокое молчание. Сперва голос матери раздражал ее, так что ее не раз подергивало от нетерпения; но так как история эта длилась целый вечер, то Маша невольно стала думать о другом: думы понесли ее на причудливых волнах своих все дальше и дальше… Действительность исчезала; слова Анны Федоровны слышались точно где вдали и теряли для девушки всякий смысл.

— Маменька! — сказала наконец Маша спокойно, без всякой досады, — я спать пойду, мне нездоровится.

— Ступай, — отвечала ей мать сердито.

— Благословите меня.

— Зачем тебе материнское благословение? тебе оно не нужно.

— Маменька! — сказала Маша кротко и примирительно, — как знать, может быть, я нынешней ночью умру: сами же измучитесь, что и проститься со мной не хотели.

— Нечего глупости выдумывать! Уж это мне пора о смерти думать… Что ты мне пики изволишь говорить.

— Вы меня не благословите?

— Ну прощай, Бог с тобой. И она перекрестила Машу.

— Мне здесь не жить, — говорила Маша самой себе, укладываясь в постель, — лучше живой в гроб лечь… Жаль мне только Якова Иваныча, да так что-то сердце замирает… Недаром я никогда птиц в клетках держать не могла и где увижу бывало, так выпустить и хочется… Бедные птички!

— Что-то придет ли она, моя милая девочка? — думал Арбатов, пробираясь в стороне от дороги густой чащей соснового леса к обычному месту свиданий его с Машей. — Пусть строгие философы, вроде Налетова, толкуют что хотят, а я еще никогда не проводил таких приятных минут, какие провожу с ней в этом диком перелеске… И как будто я виноват, что она любит меня! Я не обманывал ее ложными обещаниями… Что такое любовь? — светлый праздник души, пышный цветок сердца, упоительная минута вдохновения… Там, под голубым небом Италии, звучал мне чудный голос Анжелики; здесь мне улыбается милое личико Маши — и там и здесь отражается все тот же, вечно искомый и никогда неуловимый идеал человеческого блаженства… А жаль мне расстаться с ней! Так и увез бы ее!.. Да ведь, поди, не решится? начнутся хныканья, ломанья, — прощай, поэзия! Когда я намекал ей об этом последний раз, она промолчала и переменила разговор… А вот и она!

Он пошел навстречу мелькавшему между дерев серенькому платьицу.

— Ты устала, мой ангел? — сказал он, взяв Машу за обе руки.

— Я скоро шла и сделала большой обход; мать сердится и подозревает; она запретила мне ходить одной вечером, вот я сегодня раньше и пришла, как обещала.

— Какое у тебя озабоченное выражение лица, Маша.

— Ты когда едешь? — спросила Маша, не обращая внимания на его слова.

— Позабудем о разлуке, моя милая! сегодня и то мне напомнил о ней приезд Налетова.

— Я не могу забыть… Может быть тебе легко…

— Маша! не грех ли? Я как помешанный все эти дни. Мне так тяжело уезжать, так тяжело!..

— В самом деле? Ну так возьми меня с собой… Я не стесню тебя?

Арбатов несколько минут смотрел на нее с восторженным удивлением.

— О милая! верить ли!..

— Мне нечего жалеть, мне этой жизни не нужно… Все равно, я не перенесу ее без тебя, и ты для меня — все!

— Маша!..

— Ты говоришь, Налетов приехал? — сказала она, уклоняясь от его объятий, — он знает про нашу любовь?

— Да, знает.

— Ну что, как он на это смотрит?

— Что нам за дело до чужих взглядов!

— Нет, что он говорит?

— Да как всегда: с иронией, с недоверчивостью.

— Почему же с недоверчивостью?

— Ведь ты его знаешь… это, говорит, хорошо — потревожить, пощекотать душу недурно… Чудак!

— Он, видно, никогда не любил?

— Кто его знает! Маша задумалась.

— Ну, так когда же ты едешь? — спросила она.

— О, теперь, когда хочешь, хоть сейчас…

— Завтра, в ночь. Остановись у полянки — ты знаешь? — и жди меня, я приду… А Налетову до тех пор ничего не говори; пусть он ничего не знает и не ожидает. Прощай пока, до свидания! Дальше не ходи; место открытое, увидят. Ты веришь теперь?.. — прибавила она с грустной и кроткой улыбкой и побежала вниз по тропинке с пригорка, которым заканчивался лес.

— Помилуй! — говорил Налетов Арбатову, выезжая с ним в крытом, покойном, щегольском тарантасе со двора его старой запущенной усадьбы Голубкова, — кто в теперешнее время ночью пускается в путь! По здешним дорогам не мудрено шею сломить.

— Как-нибудь доедем… — отвечал Арбатов как-то уж слишком беспечно и весело. — Какая скверная погода!

— Еще скверней для тех, кто идет пешком, — сказал Налетов. — Что тут такое, батюшки! — вскричал он спустя несколько минут при сильном толчке тарантаса, по которому хлестнуло ветками старых сосен, — тут трущоба какая-то! нет, уж, пожалуй, лучше бы пешком идти…

Арбатов захохотал.

— Трус же ты порядочный! — сказал он.

— Будешь трус! я не привык ездить закупоренный, да и потемок терпеть не могу! У всякого своя слабость…

— Вот только бы этот лесишко поганый проехать, — вмешался кучер, — а там дорога гладкая; фонари зажжем.

— Оно и дело! — воскликнул Налетов, — по гладкой дороге фонари зажечь, а в трущобе, где можно на каждом шагу полететь вверх ногами, фонарей не нужно… Ну вот стали! Что еще сделалось?

— Полянка? — спросил Арбатов кучера тревожно и пытливо.

— Полянка-с, — отвечал тот с обычным хладнокровием русского человека.

— Фонарь засвети. Дай сюда, я засвечу; на ветру не засветишь.

— Да что ты, увозишь что ли кого? — спросил Налетов, — или проститься ждешь? Неужели?.. Нет, в такую потьму и ненастье она не решится…

— Вон кто-то идет, — сказал кучер.

Арбатов выскочил из экипажа и побежал навстречу Маше, дрожавшей от холода и страха.

— Марья Петровна! — воскликнул Налетов, ошалев так, что не подумал подать руки на помощь влезавшей в тарантас Маше. — Как! вы решились уехать с нами… бежать с ним… сделать такой шаг?!..

— Я отсталая, — отвечала Маша, — мне нужно делать большие шаги, чтоб догнать жизнь…

— Марья Петровна! если б можно было, я бы стал перед вами на колени… но все равно, я мысленно перед вами на коленях!

— Дайте мне вашу руку и будьте лучше моим другом, — сказала она ему.

— Навсегда, на всю жизнь! — отвечал он, целуя протянутую ему холодную маленькую ручку. — Призовите меня, когда я вам буду нужен, а я уж не потеряю вас из виду… И вся эта жертва для тебя, Арбатов!.. Счастливец!