Чтение онлайн

– Правда? – рассмеялась она. – Действительно, Роджер, вы должны с ним познакомиться. Он очень информированный человек. Он побывал везде, даже в тех глухих уголках земли, где вы привыкли пропадать месяцами.

В ответ на это предложение Солсбери выразил явную робость. Почти сразу же он отвернулся, напрягая мелкие мускулы своего красивого, слегка надменного лица и сопровождая его усталым, почти нервным движением лба.

Почувствовав себя явно нежеланным гостем, я уже собирался удалиться, пробормотав какую-то банальность, когда внимание мисс Талберт отвлекло живописное зрелище, которое, спустившись от далеких утесов, приближалось вдоль кромки берега. В свете десятка разнокалиберных факелов виднелись длинные сверкающие копья, наконечники которых ловили и отражали красноватые блики.

По мере приближения процессии мы различили линию стройных смуглых тел, казавшихся обнаженными в лунном свете, которые шли в направлении белой линии прибоя. О варварской примитивности этого зрелища – обнаженные дикари, грозные копья, пылающие факелы – словами не передать.

Девушка восхищенно смотрела. Но мое внимание почти сразу же было отвлечено от нее необычайным воздействием этой сцены на мужчину, стоявшего рядом с ней. Он замер на мгновение, словно не веря в происходящее; затем, закрыв глаза, снова провел рукой по лбу, медленно, почти с силой, словно хотел насильно вычеркнуть из своего мысленного взора увиденное.

Почти сразу же он повернулся к нам и неуверенно рассмеялся.

– Ловля рыбы копьями, – сказал он в ответ на нетерпеливые вопросы девушки, – примитивный туземный способ. Никогда раньше не видел, чтобы так делали здесь.

Затем, поскольку девушка ничего не ответила, он небрежно обратился ко мне.

– Имя вашего друга… – он заколебался.

– Джорно, – ответил я, добавив:

– Не друг, а знакомый по кораблю, но крайне интересный человек.

– Как я помню, вы говорили, что он не просто ученый путешественник, а авантюрист?

– Что-то вроде странствующего наблюдателя; хотя я не помню, чтобы говорил об этом раньше.

– Скажите, – резко обратился он к девушке, – вы все еще хотите участвовать в этом?

Он пренебрежительно махнул рукой.

– В отеле, знаете ли, танцы. Миссис Сартин будет ждать вас там; и вам это тоже понравится, не сомневайтесь.

– Лучше, чем это? Неужели все действо уже закончилось… – продолжала она.

– Еще будет танец хула, тщательно избавленный от всего, что делает его хулой, я полагаю, но…

– Ну что ж, видимо лучшее мы уже увидели, – немного задумчиво протянула она. – Тогда пойдемте, пока что-нибудь несовершенное не испортило все впечатление.

С нескрываемым облегчением он взял ее за руку и ловко провел сквозь толпу.

Когда я наконец отыскал Джорно, смеющегося и беседующего с группой гавайцев, увенчанных венками, он не стал извиняться или объясняться по поводу своего внезапного бегства от меня на пляже.

– Ты пропустил встречу с женихом, – хвастливо сказал я ему.

А когда он не ответил, я импульсивно добавила нечто неуместное для нашего короткого знакомства:

– Мне кажется, вы намеренно избегаете мисс Талберт; а ведь в Китае вы казались весьма увлеченным.

– Да, – невозмутимо признал Джорно, – так оно и есть. Но не по той причине, которую вы себе воображаете, Арнольд, – продолжил он, и в его выразительном голосе прозвучало сожаление, – я оказался в необычном положении: мне пришлось удовлетворить самый неумеренный из моих аппетитов – любопытство – и мне это не нравится.

Мы бесцельно прогуливались по теплому песку по направлению к отелю, слева от нас раздавался призрачный шум и трепет прибоя, справа – светилась колеблющаяся линия маленьких огоньков.

– Я пытаюсь по-своему, совсем по-глупому, – продолжал Джорно, – не стать орудием верования в цепь событий, в которых я уже сыграл прискорбную роль.

Я просто вытаращился на него.

– По правде говоря, было бы гораздо лучше, если бы мы с Солсбери не встречались в присутствии мисс Талберт.

– Значит, вы знаете Солсбери?

– Я знал его при обстоятельствах, о которых он, должно быть, сейчас очень хочет забыть. Я всем сердцем желаю ему этого.

Внезапно, не знаю почему, объяснение всего того, что не давало покоя в поведении Джорно, вырвалось наружу, появилось в полном объеме.

– Вы же не хотите сказать, что это был Солсбери… – начал я.

– Тем, кто приплыл голым к нашей яхте через прибой у Маркизских островов в ту восхитительную ночь? Но, к сожалению, именно это я и подразумеваю.

Я задумался, охваченный изумлением.

– И вы считаете, что мисс Талберт должна знать об этом?

– Это вопрос, который я предпочитаю не задавать себе. Но я думаю, – добавил он, – что так или иначе, рано или поздно, мисс Талберт узнает об этом.

– Такая девушка… и такое дело! – пробормотал я в ужасе, когда мы свернули на дорожку, ведущую к мягко освещенному отелю "Ланаи".

– Именно, – мягко ответил Джорно. – Подставьте ее в уравнение, и все сразу станет, как она сама предполагает, не вопросом добра и зла, а чем-то бесконечно худшим – первобытной уродливостью происходящего, оскорблением ее достоинства и чувства чести.

Мы расположились в тенистом уголке, откуда открывался вид на освещенные комнаты. Поодаль от нас стояли группы хорошеньких девушек, светлых, но бойких, как это принято на острове у белых женщин, и молодые морские офицеры со свежевыбритыми щеками, одетые в белую тропическую форму.

Я с интересом наблюдал за туземным оркестром, чья непринужденная веселость, казалось, заражала самых степенных из танцоров. Во время игры они периодически пели на своем языке. Я заметил, что многие из танцоров-мужчин, казалось, чрезвычайно увлеклись песнями.

– Они на ходу придумывают стихи о некоторых наиболее заметных из танцующих и поют их во время выступления, – объяснил Джорно. – К счастью для достоинства некоторых из наших выдающихся светских львиц, очень немногие из них могут понять текст.

Забавной чертой этого космополита было то, что он рассказывал о каждом из этих обществ, как о родном сыне.

Пока мы беседовали у входа, Солсбери и мисс Талберт, очевидно, устав от танцев, покинули площадку и заняли свои места у открытого окна в соседнем с нами закутке. Огромная масса пламенеющих бугенвиллей превращала этот уголок в великолепную беседку, за которой неестественно чернел квадрат ночи, обрамленный окном.