Чтение онлайн

На этом оживленном фоне молодой человек, как я заметил, выглядел бледным и изможденным; однако он смеялся с преувеличенной веселостью, к которой девушка присоединилась несколько неуверенно, ее глаза были озадаченными и немного печальными.

Пока я наблюдал за происходящим, музыка оркестра постепенно становилась все тише, превращаясь в мелодичный шепот, сквозь который тяжелая черная неподвижность затененного пальмами сада на мгновение стала казаться почти неприятной помехой. Впрочем, только на мгновение.

Моим первым предчувствием того, что произойдет, стало осознание того, что несколько танцующих вдруг замерли с поднятыми головами и закрытыми глазами, сбились с шага, а затем неуверенно двинулись к краю площадки.

Постепенно это дошло и до остальных в зале. Я заметил, как группа пожилых офицеров, отдыхавших среди пальм освещенной Ланаи прямо за дверью, вдруг выпрямилась и стала внимательно слушать, обмениваясь удивленными настороженными взглядами. Я и сам прекрасно понимал, что это такое – пульсирующий рокот, сначала сливавшийся с пронзительными звуками оркестра, как трагический обертон, а затем переходящий в громкий, пронзительный и полный первобытной страсти вопль.

Я никогда не слышал ничего похожего на эту трепетную пульсацию. Большинство из нас напряженно вслушивались в этот звук, не двигаясь, словно ужас парализовал нас. Наконец я посмотрел на Джорно. Он, казалось, уловил мой вопрос, хотя и не сразу повернулся ко мне.

– Туземные причитания, – коротко объяснил он. – Женщина канака оплакивает умершего. Возможно, слуга в гостинице…

Внезапно, уже во второй раз, он схватил мою руку словно в тиски, и я с удивлением посмотрел на него: он был бледен и сосредоточен, в его глазах читалось неподдельное сострадание и жалость.

У открытого окна по-прежнему находились Солсбери и Рут Талберт. В полной тишине они могли бы оставаться одни – если бы не раздавшийся в темноте истошный дикий крик.

Девушка стояла, белая и стройная, на фоне алой массы бугенвеллей, и с видом оскорбленной принцессы смотрела на лицо своего возлюбленного, судорожно прижимая пальцы к груди. Солсбери, приподняв одну руку, словно отводя удар, с ужасом вглядывался в бархатистую черноту за окном.

А крик все не умолкал, настойчивый, отвратительный, бил в мозг, пока не стал почти невыносимым.

Возле меня вздрогнул Джорно.

– Значит, так тому и быть, – пробормотал он про себя. – Я должен был догадаться.

Я наблюдал за ним, оставаясь напряженным и неподвижным, и до меня постепенно доходил ужасный смысл сказанного Джорно. Ужас отразился на лице Рут Талберт, когда она, спотыкаясь, побежала к двери.

Солсбери едва заметно махнул рукой в сторону окна – глаза его были закрыты, а одна дрожащая рука плотно прижималась к бровям. Но я все равно увидел.

На его лбу, сперва тускло прочерченном тонкими уколами иглы, а затем побагровевшем от прилива крови к крошечным шрамам, пылал страшный паукообразный образ рыбы-дьявола; отвратительные цепкие щупальца извивались по его щекам.

Нет, если бы я встретил Рут Талберт лицом к лицу сегодня днем, у нас не получилось бы легкой беседы по этому поводу.

1926 год

Уолтер Берч

Ричард Эймс твердым шагом направился к электрическому стулу. Проходя мимо группы бледных тюремных чиновников, представителей прессы и личных друзей, собравшихся в качестве свидетелей вынесения смертного приговора, он говорил ровным голосом без всякой дрожи. В его приветствии была какая-то небрежность, как будто буквально завтра они еще встретятся. Было ли это его отношение к происходящему показным, что бы избавить его друзей от переживаний, связанных с такой трагической картиной, или свидетельствовало о какой-то внутренней силе, но было совершенно очевидно, что он оставался самым хладнокровным человеком в этом помещении. Все вокруг были его друзьями, даже тюремные чиновники научились уважать его, несмотря на инкриминируемый приговор, и разделяли с газетчиками, которые так доблестно боролись за снисхождение со стороны исполнительной власти, непоколебимую убежденность в том, что сейчас совершиться неправедное правосудие – убеждение, которое усиливало ужас от зрелища, которое им предстояло увидеть. Однако, несмотря на то, что Ричард Эймс столкнулся с неизбежным, происходящее казалась ему более чем нормальным, чем любому из зрителей.

В течение года тюремного заключения, пока его дело находилось на апелляционном рассмотрении и губернатору подавались прошения о помиловании, Ричард мерил шагами пол своей камеры, как зверь в клетке, проклиная свое невезение из-за того, что запутался в паутине кажущихся непреодолимыми подозрений. По мере того, как он все больше озлоблялся против общества, друзья пытались утешить его, заверяя с большой надеждой, что суд назначит новое судебное разбирательство, и, если в нем будет отказано, что губернатор смягчит его приговор не только из уважения к его многочисленным друзьям, но и из гуманных соображений, полагая, что смертный приговор не будет назначен, если обвинение будет базироваться исключительно на косвенных доказательствах, но до тех пор, пока оставалась надежда на любое из этих средств правовой защиты, Ричард был безутешен. Однако, когда в помощи как судебной, так и исполнительной власти было отказано, его уныние уступило место ожиданию.

Была ли эта трансформация просто покорностью неизбежной судьбе? Было ли это всего лишь подготовкой к той будущей жизни, которая составляет величайшую надежду для всех? Неужели он утопил мирские амбиции в надежде на вечность?

Так это или нет, но Ричард с совершенным хладнокровием прошел к креслу и, внимательно осмотрев его, занял свое место, словно простой участник интересного эксперимента.

Никто не мог бы ответить на эти вопросы, кроме самого Ричарда и за возможным исключением доктора Гранта, чья дружба с Ричардом началась еще с младенчества. Родившиеся на соседних фермах Ричард Эймс и Роберт Грант вместе посещали начальную и среднюю школы, были однокурсниками в колледже, и в те дни не только обменивались доверительными сведениями о своей жизненной карьере, но и бессознательно открывали друг другу те врожденные душевные качества, которые составляют человеческий характер. Каждый из них был готов к работе всей своей жизни благодаря основательной технической подготовке, Ричард – как инженер, а Роберт – как врач, и каждый добился успеха в выбранной им области, отчасти благодаря врожденному гению, но главным образом тому, что этим гением руководили те черты характера, которые и скрепили их дружбу.

Успех пришел к Ричарду не как цветок, распустившийся в ночи, а после десяти лет усердного труда и верной службы. Он прошел через период лишений с бесстрашным мужеством, но его внимание к деталям и понимание потребностей бизнеса в конце концов привлекли внимание "капитанов промышленности" и принесли ему соразмерное вознаграждение, которое, благодаря разумным инвестициям, быстро выросло в состояние, в результате чего он оказался в рядах миллионеров.

Верность, которая характеризовала его профессиональные труды, также присутствовала в его сердечных делах. Хотя он был желанным призом для амбициозных матерей дочерей на выданье, которые были очень богаты и занимали высокое социальное положение, он оставался верен романтическим чувствам юности к Рут Уилсон. В годы своих лишений преданно ждал, мечтая об успехе, и теперь, когда эти мечты осуществились, он привез в свой великолепный городской дом возлюбленную своей юности, чтобы жить в большем великолепии, чем он мечтал в дни своих мальчишеских фантазий. Шли месяцы, и они были счастливы, а потом стали еще счастливее, потому что она вскоре должна была стать матерью. Затем арест и осуждение! Теперь казнь! Преступление наложило свой отпечаток на верную жену и невинного младенца, родившегося после заключения в тюрьму его отца. И все же Ричард Эймс шел к электрическому стулу с уверенным видом и с надеждой во взгляде…

Надеждой на что?

Ответ на этот вопрос может быть найден, а впрочем может и нет, в самой карьере и службе доктора Гранта. Он также добился успеха сначала как практикующий врач, затем как оперирующий хирург и, наконец, в области научных исследований. Его состояние было подчинено им великой концепции служения. Тем не менее, его доходов было достаточно, чтобы оправдать покупку роскошного дома в одном из самых престижных жилых районов и великолепного загородного поместья на берегу Гудзона, в дополнение к созданию одной из самых совершенный физиологических лабораторий на западном континенте, предназначенной всему человечеству в качестве помощи своим практикующим коллегам.

Его способности к составлению химических формул быстро позволили ему получить авторитет в качестве консультанта других врачей, за что он получил прозвище "врач врачей". Эксперименты с живыми тканями, разработка культур и соответствующих сывороток, анализ токсичных веществ – эти и подобные виды деятельности поддерживали его связь с актуальными медицинскими теориями. Посредством вивисекции и других практических опытов он стал свидетелем прогрессирования и воздействия болезней на живые организмы, а также изучал действие лекарств и химических веществ на различные органы тела, что позволило ему сформулировать их рецепт для лечения человека, в результате чего его выводы принимались как выражение высшего медицинского авторитета.