Чтение онлайн

Уезжал на Волгу вместе с Ларисой, ей предстояло заведовать агитпропом при реввоенсовете фронта. Ехала она на фронт и в качестве корреспондента "Известий", обещав редактору Стеклову регулярно писать о ходе боевых действий.

Уже в пути застала их весть о левоэсеровском мятеже в Москве. Немедленно повернули назад. Когда приехали в Москву, 7-го числа днем, там уже все было кончено, мятеж подавлен. Отличились, как узнали в Совнаркоме, вызванные Троцким в Москву полки латышской дивизии Вацетиса, взявшие штурмом позиции мятежников.

Снова отправились на восток.

В Казани встретил их Мехоношин, подтянутый, суховатый, сразу же заговорил о главкоме Муравьеве. Командующий Восточным фронтом левый эсер Муравьев принял сторону мятежников. С отрядом примерно в тысячу человек отправился из Казани в Симбирск, к частям Первой армии, с намерением поднять эти части против большевиков. Он, Мехоношин, сейчас едет в Симбирск. С председателем тамошнего губкома Варейкисом на месте решат, как действовать.

А Раскольникову лучше отправиться в Нижний, предложил Мехоношин, там как будто тоже готовится эсеровский сюрприз, надо разобраться.

На том порешили и разъехались. Лариса осталась при штабе фронта в Казани.

Сведения о подготовке эсеровского выступления в Нижнем Новгороде не подтвердились. Председатель Нижегородского губкома Каганович заверил Раскольникова, что обстановка в городе спокойная, губком и губсовдеп следят за политическими настроениями в городе и губернии. Губернская чека хлеб даром не ест, систематически выявляет очаги контрреволюции и саботажа. Недавно выявили большую группу саботажников на железной дороге, расстреляли всех в один день. Кстати, в этом деле помог чекистам посланец Морского комиссариата Маркин, участвовавший в облавах с отрядом балтийских и черноморских моряков.

С Маркиным Раскольников встретился на другой день после приезда в Нижний. Этот Маркин, рядовой матрос, расторопный и сметливый, занимался в Нижнем организацией речной военной флотилии, ему нужна была помощь, и Раскольников, узнав в тот же день о подавлении мятежа Муравьева, решил на несколько дней задержаться здесь.

За две недели, проведенные в Нижнем, Маркин сделал немало. Реквизировал десяток колесных буксирных пароходов, наладил на нижегородских заводах переоборудование их в боевые корабли. Два парохода уже были готовы, на каждом установлено по два трехдюймовых орудия, команды укомплектованы. Еще пять таких пароходов могли быть готовы на днях, работы велись круглосуточно.

Но эти суда еще не могли составить флотилию, способную противостоять белогвардейской флотилии, действовавшей на Волге, и сильным береговым батареям чехос ловаков.

Вместе с Маркиным и корабельным инженером, руководившим переоборудованием пароходов, отправились по затонам. На заводе Курбатова реквизировали только что выпущенную громадную железную баржу. Осмотрев ее, инженер решил, что на ней можно установить до шестнадцати тяжелых дальнобойных орудий. Такой плавучий форт стоил бы целой флотилии. Разыскали еще две баржи, немедленно отогнали их в затон "Муромка", там рабочие взялись превратить их в плавучие батареи.

Но и этого было недостаточно. Если бы к этим судам прибавить несколько быстроходных катеров, таких, какие действовали теперь под Царицыном, бывшие черноморские, но были отрезаны линией фронта, пересекшей Волгу на юге в районе Сызрани, да если бы вывести с Балтики несколько миноносцев, можно было бы воевать. О миноносцах и катерах с Балтики шла речь в Наркомате по военным и морским делам перед отъездом Раскольникова на Волгу. Раскольников должен был на месте решить, действительно ли была нужда в переброске этих судов. Он телеграфировал в Москву: нужда неотложная, необходимо отправить корабли без промедления.

Из Нижнего Раскольников ненадолго выезжал в Симбирск, участвовал в расследовании обстоятельств муравьевского заговора. Обстановка был сложная. Разведчики доносили, что на правом берегу Волги под Сызранью собирал сильную ударную группировку бывший полковник Каппель, готовился двинуть ее против Симбирска, рассчитывая на деморализацию частей Красной Армии в районе, где действовал Муравьев. С востока подходили, закрепляясь на волжских берегах, все новые части чехословаков. В этих условиях симбирский ревтрибунал выносил всего два решения по делам об участии в мятеже: приговаривал обвиняемого к расстрелу либо возвращал в строй рядовым бойцом, в расчете что в бою искупит человек свою вину перед советской властью. Эсеры держались на суде мужественно, пощады не просили. Приговоренных к смерти расстреливали перед строем. Некоторые успевали крикнуть: "Долой большевиков!"

Из Симбирска вернулся в Нижний. Еще не был ликвидирован другой мятеж, белогвардейский в Ярославле, начавшийся одновременно с левоэсеровским мятежом, 6 июля, и сохранялась опасность его распространения вниз по Волге. Чекисты в Нижнем снимали с проходивших вниз по Волге пассажирских пароходов подозрительных людей, которых считали связными ярославских мятежников.

В один из этих тревожных дней моряки проводили облаву на пассажирской пристани. Пришвартовался шедший сверху переполненный пассажирами пароходик. Четверть часа спустя к Раскольникову подошел руководивший отрядом моряков черноморец Лепетенко, маленький, шустрый, с цепким косящим взглядом.

–  С братишками задержали двоих, по документам - командированные из-под Пскова, учителя гимназии. Врут. Одного я узнал.

–  Кто он?

–  Не то что узнал. Будто видел. А вы точно должны знать. Если это он…

–  Да кто он?

–  Бунаков-Фундаминский. При Временном правительстве был у нас на флоте генеральным комиссаром. Я его видел всего раз, поэтому могу ошибиться. Но думаю, это он. Очки, длинные волосы…

–  Пойдем.

Подошли к сходням. Чуть в стороне, в кольце вооруженных винтовками матросов, маялась кучка растерянных людей, среди них Раскольников тотчас узнал Бунакова-Фундаминского. Он смотрел куда-то вверх с тем напряженным выражением, какое однажды видел на его лице Раскольников, в зале Таврического дворца, перед началом заседания Учредительного собрания. Арестованные заволновались при приближении Раскольникова, и Бунаков обернулся в его сторону. Встретились с ним взглядами.

Лепетенко передал Раскольникову документы Бунакова и его спутника, незнакомого Раскольникову рослого человека с мужицким лицом, тоже, должно быть, эсера. В документах у Бунакова была другая фамилия. В одной из справок, выданной на обоих, говорилось о том, что они направлялись в Казань за учебными пособиями для нового учебного года. Билеты у них тоже были до Казани.

Какие там учебные пособия? Какой учебный год? Не за учебными пособиями они направлялись. И не в Казань вовсе, а дальше. В Самару, к Вольскому. Или дальше, в Томск, к кадету Вологодскому, главе сибирского правительства.

Посмотрел на Бунакова. Тот держался уверенно, и вида не подал, что знает Раскольникова. Но в лице читалось: конец…

И надо было, вероятно, выдать его чекистам. Все-таки враг. Месяц назад ВЦИК исключил правых эсеров из Советов за подготовку восстания против правительства. Теперь эти мятежи левых…

Вернул документы. Но не Лепетенке - самому Бунакову и его товарищу. Приказал отпустить их.

Когда они отдалились, глядя им в напряженные спины, сказал Лепетенке:

–  Это не Бунаков. Ошибка.