Чтение онлайн

— Но это слишком рискованно, — пожал плечами «двадцать один год». — Корабль, о котором ты упомянул, бронирован сверху, хотя у него и довольно слабое подбрюшье. Если ударить его парой снарядов под спонсоны, то, скорей всего, он тут же пойдет на дно под тяжестью собственных орудий. Но для этого тебе понадобится девятидюймовка.

— Таранить, только таранить! Подстеречь его, когда в шторм он выйдет из гавани, а его экипаж на неделю свалится от морской болезни!

— Неплохо бы. Вот только он никогда не выходит из гавани. Поскольку там не считают, что мы живем в прошлом. А если уж и они не считают, то и мы не должны оглядываться назад. Наше дело разведка — днем бункероваться топливом, ночью идти полным ходом. Но все равно стоило бы убрать с палубы эти идиотские торпедные трубы.

— А я хотел бы практиковаться в стрельбе каждую неделю, — вмешивается еще один. — И с нормой учебных боеприпасов раза в четыре больше нынешней. Я бы поизносил наши стволы, но дело того стоит...

Так и тянулись разговоры, не особенно меняясь от корабля к кораблю. Некоторые всей душой ратовали за торпеды, но мы, будучи крейсером, благоволили к артиллерии, и только лейтенант, назначенный старшим торпедистом, бился за них всякий раз, как спускался в кают-компанию.

— Превосходное оружие! — восклицал он, когда серебристый дьявол вылетал из трубы и уносился вдаль. — А я... просто криворукий...

Торпеда отклонялась влево и отравляла воздух запахом чеснока. Светящийся патрон Холмса выдавал ее еще за пятьдесят ярдов от цели.

— Ну, что я тебе говорил? — вопрошал кто-то вполголоса. — Да мы бы уже раз десять могли бы выстрелить из четырехдюймовки, пока ты колдовал над своим кривым бумерангом!

— Если ты будешь насмехаться над торпедами, рано или поздно тебя повесят!

— Я бы не насмехался, будь они подводными. А с нашими палубными ни в жизнь не угадать, как они себя поведут. Эти штуки слишком зарываются при падении.

Наводчик горевал недолго: прихватив тросы, кошки, запалы и несколько пироксилиновых шашек, он удалялся в составе десятка шлюпок с других кораблей в устье залива — практиковаться в тралении и уничтожении поставленных «противником» мин. Этот процесс не стоит описывать на наших страницах, как нет необходимости сообщать публике координаты заминированных участков и время, которое требуется для разминирования. В итоге несколько рыбьих косяков получали сотрясение мозга.

— Отличный вышел спектакль! — объявлял он по возвращении. — Славно позабавились. Вы видели наш дым?

Лично я видел, как один из мысов на выходе из залива Бантри снесли чуть ли не до основания, но вникать в подробности не стал.

На флоте многое может впечатлить и многое способно ужаснуть. Но наиболее впечатляющим зрелищем я бы назвал молниеносную подготовку к высадке морской пехоты. По одной-единственной команде наш легкий крейсер вскипает, словно муравейник. Повсюду звучит слитный топот босых ног по металлу, приглушенный лязг орудия, которое разбирается из стоек, скрипят блоки и тали, открываются и закрываются стальные двери.

Внезапно палубы пустеют: «Максимы» исчезают из гнезд в бортах, десантные катера уже в пути — набирают скорость, двигаясь по направлению к флагману. Затем они собираются вокруг него, осматриваются и возвращаются.

И это не просто суденышки с сидящими в них людьми. Эти катера полностью оснащены: на больших установлены палубные пушки, на тех, что поменьше, — пулеметы с солидным запасом патронов и сменных стволов, здесь же медицинские и матросские сундучки и сотни всевозможных вещей, необходимых для автономных боевых действий. Эти катера можно сразу же использовать для патрулирования побережья или для высадки десанта, их ничто не привязывает к большим судам. Каждая боевая единица. укомплектована и самодостаточна.

Десять минут спустя они уже возвращаются. «Максимы» занимают прежние места, винтовки отправляются в оружейные комнаты, провизия и вода — в трюм. Обычная рутина учений заканчивается.

Следующим (см. Примечание 4) поступает приказ подготовить, перевезти, высадить на сушу со всей амуницией и вооружением три тысячи членов экипажей с двадцатью одной полевой пушкой, и все это в течение трех часов. Шесть тысяч человек остаются на кораблях для артиллерийского прикрытия десанта в случае необходимости. Иногда программа меняется: к высадке готовится всего тысяча. Они грузятся в восемь совершенно одинаковых паровых баркасов, способных развивать до пятнадцати узлов. Такой баркас есть на каждом крупном корабле. А дальше — маневры по желанию командования.

Синхронные перемещения отработаны командами баркасов не хуже, чем их большими «родителями». Каждый из них может буксировать полдюжины катеров и не терять ход, даже приняв на борт четыре фута воды. В качестве развлечения можно выгрузить на берег двадцать одну полевую пушку и доставить к подножиям холмов. Или устроить пехотинцам маленький ад — выдвинуть орудия и тут же вернуть назад.

Наблюдать за высадкой и возвращением десантных групп никогда не надоедает: стремительный полет суденышек, мгновенное развертывание на пляжах, поток синего и красного [28] , выплескивающийся через борта. затем смешанные сине-красные вереницы устремляются вглубь суши, петляя между зарослями вереска, прибрежными валунами и дюнами.

Длительная практика идеально скрывает настоящее искусство. Все это происходит без всякой помпы, отнюдь не живописно, почти беззвучно и вызывает на судах не больше комментариев, чем легкое усиление ветра или волнения. И только тогда, когда вы прочитаете некоторые книги, описывающие подобные операции, узнаете имя, звание и должностные обязанности каждого моряка на борту, ознакомитесь с инструкциями по выходу из нештатных ситуаций — вы сумеете понять, как вертятся шестеренки, приводящие к такому с виду упорядоченному и непринужденному результату.

Можно сколько угодно препятствовать работе этого часового механизма, но уцелевшие зубчатки и шестеренки продолжат выполнять свою задачу и доведут дело до конца. И я совершенно уверен, что если по какой-то случайности на флоте вдруг исчезнут все до единого кадровые офицеры, уорент- и петти-офицеры заменят их, причем с не меньшей изобретательностью и эффективностью.

Общество склонно считать всех, на чьем рукаве нет золотого шеврона, обычными матросами. Но те, у кого за плечами двадцать пять лет морского опыта — хладнокровные, уверенные, рассудительные, как и положено уорент-офицерам, — куда лучше тех, которых вы порой встречаете на берегу во время увольнений. Их слово — действительно закон. Они знают своих людей даже лучше офицеров, если подобное только возможно, и в критических ситуациях могут выжать из своих подчиненных максимум. Только послушайте, как такой моряк читает проповедь юнцу, который еще не успел осознать, что флот — его мать, отец и единственная тетушка; пройдите под его началом на катере, прислушайтесь к нему в мастерской, в носовых помещениях, в часы между учебными стрельбами или на рострах, когда он инвентаризирует шлюпки. И вы поймете, что он действительно высоко стоящий во флотской иерархии и ответственный человек.

— Да, думаю, все это недурно, — заметил один из них, когда я зааплодировал, восхищаясь маневром, который он не удостоил даже взглядом. — Но представьте, чего мы могли бы достичь, если бы эта команда притерлась и сработалась еще три года назад! Сейчас мы, в своем роде, учебная команда. А как только вернемся в Плимут, у нас отнимут сотню лучших людей и отправят их на Средиземноморье, а нам придется опять набирать столько новичков! Средиземноморская эскадра умыкает самых лучших и самых тренированных, но уних нет наших возможностей для продолжения тренировок.