Чтение онлайн

Тут-то и выяснилось, что флагман уже довольно долго пытался привлечь наше внимание, и ему категорически не понравилось наше пренебрежение к его усилиям. В военно-морском флоте оправданий подобному нет, и мы приготовились покорно принять выволочку — то есть прекратили отвечать флажками и замерли навытяжку в ожидании.

Сказать по правде, мы были страшно довольны удачными стрельбами, и этот инцидент был для нас словно ушат ледяной воды. Однако у всего на свете есть причина. Нам было предложено передать на борт флагмана имена вахтенного офицера (тут же начались лихорадочные поиски самого смелого и отчаянного) и сигнальщика (сигнальщик окончательно погрузился в пучину отчаяния) — тех, что несли утреннюю вахту в пятницу.

Никто из нас понятия не имел, в чем состав их преступления, хуже того — мы не имели права спросить об этом. Правда, позже выяснилось, что все дело было в чьей-то ошибке. Мы доложили необходимую информацию (флагман узнал бы и гораздо больше, если бы своевременно задал вопросы), и я убрался с палубы вместе с остальными, чтобы потолкаться там, где эксперты-оптимисты с полубака пророчили пятничному сигнальщику, какого рода казнь и понижение в должности ожидают его на берегу.

— Мы проиграли, — сказал один из команды. — Кто первым пришел, того первым в расход. Это мы уже проходили.

Я вынужден был согласиться — уж больно мрачная уверенность сквозила в этих словах.

А затем наш флагман снялся с позиции, унося с собой шесть десятков своих сигнальщиков, четыре линии флажков и мрачный семафор.

Нет, не зря были написаны строки: «Каждый день к нам приходит корабль. Каждый корабль приносит нам вести. Хорошо ему, не ведающему страха, глядеть в море, пребывая в уверенности, что принесенное кораблем слово будет услышано». [18]

Вскоре на горизонте начали появляться крейсера под предводительством «Пауэрфула» — все, кроме одного, и «Пауэрфул» желал знать, куда запропастился этот одиночка.

Как оказалось, точка сбора, координаты которой нам передал «Пауэрфул», могла быть истолкована двояко. Все знали, в чем тут ошибка, и, за единственным исключением, все оказались в том месте, которое лидер на самом деле имел в виду.

Но, разумеется, не нашлось ни единого корабля, который осмелился бы выразить упрек «Пауэрфулу», помимо его собрата — «Террибла». Тот вежливо просигналил в ответ на запрос лидера: «Полагаю, что искомый крейсер находится в точке сбора, о котором вы сообщили». На это «Пауэрфул» лаконично ответил: «Если сигнал вызывает сомнения, командиры судов обязаны ответить: «Не понято!»

Тогда «Террибл» еще вежливее ответил: «Ваш сигнал понят», что в действительности означало: «Дружище, вы совершили ошибку и прекрасно это осознаете».

Мы, мелкие корабли, только хихикали, наблюдая за беседой двух бронированных монстров. Ошибка, однако, еще долго тревожила совесть «Пауэрфула», поскольку позже вечером, когда мы уже направлялись домой, он разбудил нас и начал общаться с помощью проблескового огня с мачты, пространно рассуждая о том, что при очевидной неправильности сигналов кораблям следует поступать единообразно, и этот образ действий должен быть отображен в морском уставе.

Но это уже не имело никакого значения. Пропавший крейсер нашелся. И теперь он рвался вперед, дымя одной трубой и хлопая парусиной на корме, что придавало ему вид разгоряченного торопыги. А оказавшись в Канале, мы, крейсера, дружно отправились в Портленд, минуя Волф-Рок и островки Силли, а заодно поражаясь многочисленности судов в этих водах — навстречу попадались то джерсийский кэч с грузом картофеля, то хорошо оснащенное океанское торговое судно, приписанное к одному из портов Южной Африки, то норвежцы, то голландцы, то немцы, то французы. И это не считая белоснежных, сияющих латунью прогулочных яхт, норовивших вклиниться в промежутки между ними!

Всего несколько минут мы держали строй. А потом кто-то заметил, что «Пауэрфул», уступая дорогу паруснику [19] , загораживает своим могучим корпусом половину горизонта. И вот уже крейсер второго класса нарушает строй по правому борту — со всеми своими клотиками, скоростью, орудиями и броней, а тусклые огоньки рыболовного баркаса медленно проползают мимо. Затем пришла и наша очередь уступить путь.

Таков был поход королевского флота. Не жмурки у мыса Лизард, не мрачная игра броненосцев в догонялки у острова Нидлс — но божественно ясная ночь и неспешный марш сюзерена морей.

И все это принадлежало мне (так же, как и вам, читатели); все это было моим по праву рождения. Это мне принадлежали мощь и скорость судов — и не только здесь и сейчас, но и по всему миру; я владел сердцами, разумом и жизнями тренированных экипажей. Мир едва ли представлял себе пределы этой силы и мощи. И в эту минуту я держал на ладони эту силу, способную по единому приказу расширить границы моих владений, обратить далекие земли мне на пользу, добыть для меня сокровища и славу.

Но меня (и несколько миллионов моих соотечественников и товарищей) удерживало от этого врожденное чувство чести, ведь мы были благородны, сдержанны и полны чувства собственного достоинства.

И я стоял на палубе, поражаясь собственной умеренности, подсчитывая свои владения и самым греховным образом всем этим гордясь.

Запахи, которые ветер приносил с суши, тоже принадлежали мне, а сам ветер рассказывал о том, в чем ни один из нас никогда не признался бы иностранцу. Не слишком широкий и довольно мелководный пролив Ла-Манш, он же Английский Канал, тоже принадлежал мне каждой своей соленой каплей на протяжении последних восьмисот лет — ровно столько времени требуется, чтобы вырастить идеальный газон вокруг кафедрального собора.

И разговоры под палубой тоже принадлежали мне, поскольку вели их свободные люди, такие же, как я, а многие и значительно лучше меня. Их высказывания отражали и мое отношение к миру, а общие взгляды на вещи позволяли нам понимать друг друга даже без слов.

У нас есть общая традиция, тысячелетняя традиция: принимать некоторые вещи как данность. Уоррент-офицер [20] произнесет пару слов — и группы моряков бесшумно отправляются заниматься тем или иным делом. Тот же тембр, тот же голос звучит из уст людей того же типа в комиссариатах Бирмы, в казармах Рангуна, под двойными тентами в Персидском заливе, на Гибралтарской скале — да где угодно еще, и я знаю, что этому голосу немедленно подчиняются. Иностранцам этого не понять, они просто не в состоянии это понять!

Я обошел корабль, чтобы лишний раз убедиться — мои права как налогоплательщика по форме D соблюдены. Я видел, как спят мои люди в моих гамаках, даже не прикрывая лиц от яркого света моего электричества, слышал, как мои кочегары подшучивают друг над другом у моих угольных бункеров; я прошел мимо моего петти-офицера [21] , бормотавшего выдержки из закона о бунтах во внимательное ухо своего подчиненного. Покончив с этим, он обратился ко мне:

— Надеюсь, вам понравилось путешествие, сэр! Видите ли (я уже знал, как он собирается продолжать), мы еще не вполне встряхнулись. Но в течение следующих трех месяцев мы как раз придем в форму.