Чтение онлайн

— Не Франция, а Индия. — Филадельфия залилась румянцем при звуке своего голоса. Он звучал неуверенно.

— Индия? Довольно далекое путешествие для молодой леди. — Дама улыбнулась. — Я-то знаю. В молодости я плавала около года, поскольку мой отец был капитаном китобойного судна и моя мать часто плавала с ним в качестве первого помощника. Мой старший сын Джейми возит морем каучук из Бразилии в Бостон. Вы бывали в Бразилии?

Филадельфия с тревогой посмотрела на даму.

— А что насчет Бразилии?

Восприняв этот взволнованный вопрос как приглашение к разговору, дама продолжала:

— Сама я там не бывала, если вы это имеете в виду. Джейми говорит, что это дикая страна. Там джунгли, в которых полно дикарей, и реки, в которых водятся рыбы, поедающие людей, и змеи, и я даже не знаю, что еще. В общем, это неподходящее место для честного христианина, как мой Джейми, и я сказала ему это. Не хочу даже думать, что он приплывет с какой-нибудь коричневой девушкой, как это сделал Том Фостер десять лет назад. — Она наклонилась вперед, придавая своим словам особую доверительность. — Том сказал, что купил ее! Представляете! Купил себе жену!

— Это очень интересно, — заметила Филадельфия, тщательно подбирая слова. — Мы ведь скоро будем в Нью-Йорке?

— Не совсем в Нью-Йорке. Пенсильванская железная дорога кончается в Нью-Джерси.

— В Нью-Джерси? — с испугом воскликнула Филадельфия. — А дальше поезд не идет?

— Дальше, дорогая, вы можете поехать на пароме до Манхэттена.

— Вот как, — в замешательстве пробормотала Филадельфия. Эдуардо Таварес сказал, что ее встретят на железнодорожной станции в Нью-Йорке. Неужели он не знал про паром?

Дама внимательно оглядела Филадельфию и заметила, что девушка одета в черное.

— Вы носите траур, дитя мое?

Филадельфия кивнула.

— По вашим родителям?

Филадельфия снова кивнула.

— Бедняжка, вы проделали весь этот длинный путь, и встречать вас будет кто-то незнакомый?

Филадельфия вновь кивнула, не в силах придумать что-либо еще.

— Ладно, не забивайте свою хорошенькую маленькую головку треволнениями. Я присмотрю, чтобы все у вас было в порядке. — Она отложила вязание и протянула Филадельфии руку. — Меня зовут Сара Крэбб, я из Нью-Бедфорда, штат Массачусетс.

Филадельфия пожала протянутую ей руку.

— Я Фелис де Ронсар, из Парижа.

Филадельфия была ужасно рада, что решила принять помощь миссис Крэбб. Огромный вокзал был полон паровозного дыма, пара, шума, всевозможного багажа и пассажиров. С того момента, как ступила на платформу, она ощутила себя потерянной и несколько напуганной.

— Дорогая, подождите меня здесь, пока я найду носильщика поднести наш багаж, — наказала ей миссис Крэбб, прежде чем отойти и затеряться в толпе.

Филадельфия не сразу заметила мужчину, проталкивавшегося к ней, хотя он привлекал всеобщее внимание. Он был высок и по-солдатски подтянут, его осанку подчеркивал белый китель с золотыми пуговицами от самой шеи и до расклешенной юбки, достигающей колен. Черные свободные брюки были заправлены в начищенные сапоги. Люди глазели на него, потому что на голове у него был белый шелковый тюрбан, а надо лбом виднелся крупный голубой камень.

Он остановился перед Филадельфией, его седеющие усы и бакенбарды топорщились в улыбке.

— Мадемуазель де Ронсар, к вашим услугам.

Филадельфия уставилась на него, разглядывая каждую черточку его загорелого лица, с морщинами, выдающими немолодой возраст.

— Кто вы?

— Ваш покорный слуга, мемсаиб. Меня прислали, чтобы я устроил вас в Нью-Йорке.

— Как вас зовут? — спросила она, слишком удивившаяся, чтобы спросить его об Эдуардо Таваресе.

Он притронулся рукой ко лбу, потом грациозным жестом коснулся подбородка, затем груди, склонившись в поклоне, и сказал:

— Меня зовут Акбар, мемсаиб.

Он выпрямился, посмотрел на груду багажа у ее ног и точно выбрал из всей груды те вещи, которые принадлежали ей.

— Следуйте за мной, мемсаиб.

Филадельфия на какое-то мгновение задержалась в нерешительности. Поняв, что он не собирается оборачиваться, чтобы убедиться, идет ли она за ним, Филадельфия подхватила подол своего платья и поспешила за ним. Проходя мимо миссис Крэбб, которая вернулась с носильщиком-негром и застыла с отвалившейся челюстью, Филадельфия крикнула:

— Меня встретили! Merci! Au revoir! [4]

— Вы когда-нибудь видели что-либо подобное? — пробормотала миссис Крэбб, когда обрела способность говорить.

— Нет, мэм, не видел, — отозвался с ухмылкой носильщик.

— Вы негодяй! Вы подлец! Вы… вы мошенник!

Эдуардо Таварес без особого труда увертывался от шелковых подушек в восточном стиле, которые швыряла в него Филадельфия, но смех мешал ему. Когда приступ смеха прошел, он перепрыгнул через спинку дивана, за которой скрывался, и повалился на диван, услышав, как она с удовлетворением объявила:

— Так вам и надо, шарлатан!

— Мемсаиб перестала сердиться?

— О, нет! — Она схватила еще одну подушку, но обнаружила, что запас их исчерпан. Тогда Филадельфия схватила с ближайшего столика фарфоровую вазу и угрожающе занесла ее над головой. — Как вы могли встречать меня в таком виде, что ваша собственная мать не узнала бы вас. Вы могли обнаружить себя вчера на вокзале. Так нет, вы скрывались под этим дурацким костюмом и позволили мне изнывать от страха. Если бы вы сейчас не обратились ко мне «сеньорита», я бы так и не знала! Вы заслуживаете того, чтобы вас забросали камнями.

Эдуардо встал на ноги, но не сразу выпрямился, поскольку его тюрбан сбился набок и закрыл один глаз. Приведя себя в порядок, он сказал:

— Если вы разоружились, я был бы счастлив объяснить вам, почему это, — он дотронулся до бакенбард и тюрбана, — не просто полезная маскировка, но и необходимая.

— Не позволю! — Она подняла руку с вазой. — Если вы немедленно не покинете мой номер, я выпровожу вас силой с помощью детектива из отеля.

Эдуардо улыбнулся, глядя на ее пылающее лицо.

Он почти готов был быть изгнанным ради удовольствия видеть реакцию портье и детектива, когда она их вызовет. В светло-сиреневом платье, которое оттеняло ее черные локоны и золотистые глаза, полные яростного гнева, Филадельфия являла собой картину, которую они запомнили бы надолго. Такое происшествие могло даже попасть в колонку сплетен какой-нибудь газеты. Однако он не был готов к тому, чтобы ее имя стали обсуждать таким манером, во всяком случае, не сейчас. Она должна занять определенное положение. Эти три дня, которые он провел в Нью-Йорке до ее приезда, он был слишком занят, и, если его труды не окажутся бесполезными, она вскоре предстанет перед обществом.