Чтение онлайн

БАНДИТСКАЯ СЕМЬЯ

Мою маму арестовали ранним утром августовского дня 1948 года. А за день до этого бойцы истребительного батальона увели ее сестру Вайке и унесли мамин паспорт. Девочки еще спали, когда солдаты окружили и ворвались в дом.

В первом ряду (слева направо) Вайке, мать Хелене, Лидия и Айно, на заднем плане Лайне и Хельди

Самое страшное заключалось в том, что война, постоянные разорительные грабежи истребительных батальонов и высокий земельный налог настолько обескровили их хозяйство, что у мамы к моменту ареста не оставалось никакой одежды, кроме красной ситцевой юбки и белой блузки. Когда ее повели на допрос, она даже почувствовала некоторое облегчение, полагая, что ничего с ней не сделают, а наоборот, освободят – ведь никаких грехов за ней не водилось. Она не считала грехом то, что они не выдали местонахождение «лесных братьев». Но она не осознавала, что именно это и было преступлением, что правонарушением является поддержка тех эстонских мужчин, которые стали врагами советского порядка – «бандитами». В сопровождении солдат маму отвели в подвал Тартуского КГБ. В каждом городе и каждой волости имелось такое помещение для допросов и пыток.

Прежде чем дойти до истории мамы, я успела проинтервьюировать ее собратьев по несчастью с целью представить картину того, что происходило в подвалах и тюрьмах КГБ. Из рассказа Хильи Рюйтли я узнала, что у арестованных прежде всего отбирали документы. Затем фотографировали и заставляли раздеться. С одежды сдирали все петли, молнии, пуговицы и резинки. По логике советских следователей, враг народа не отказывается от борьбы даже после ареста и для сокрытия преступления он может совершить самоубийство. Потому отбиралось все, с помощью чего можно покончить жизнь самоубийством.

Линда Кринка, которая в фильме должна была выступить свидетельницей советского террора, к сожалению, скончалась до начала киносъемок. Но она успела мне кое-что поведать. По ее мнению, особенно унизительным был обыск тела. Однако она рассказала не все подробности этой процедуры. Об этом я читала в воспоминаниях эстонской русской женщины Тамары Павловны Милютиной в книге «Люди моей жизни» – после ареста ее отправили в Россию, и она 12 месяцев провела в Александровском централе. Женщин по пять человек выводили на неотапливаемую лестничную площадку, заставляли сложить одежду на пол и поднять руки. Чекисты, обыскивавшие их, ощупывали волосы, заглядывали в уши и под язык, совали руки в промежность, заставляя приседать. Тамара Павловна пишет, что после такой процедуры женщин охватывала истерика. По словам Хильи Рюйтли, то же происходило в тюрьме на Батарейной в Таллинне – центральной тюрьме НКВД в Эстонии, откуда начинался путь в российские лагеря ГУЛАГа. После этого женщин брили, делали это мужчины-уголовники. Хилья говорила, что женщины помогали друг другу превозмогать этот ужас: «В их глазах мы были «фашистами», и это делало нас сильными. Мы уяснили для себя, что какой-то русский грабитель – это и не человек вовсе, да и не мужик он, а потому не стоит так трагически воспринимать все это, и позже мы даже не замечали их, делая все для того, чтоб стать духовно сильнее их». Линда Кринка, пережив тот ужас, получила глубокую душевную травму. И другая женщина, пожелавшая остаться анонимной, не смогла забыть эти процедуры, так как после них она никогда уже не была «настоящей женщиной», она никогда уже не смогла полюбить мужчину, видя в каждом из них следователя НКВД или грубого насильника из подвала пыток. Наслаждение, получаемое от любви, осталось для нее недосягаемым, ибо оно было отмечено опытом грубости и смерти. Испытанное насилие сделало для нее невозможной любовь к мужчине. Она пыталась забыть пережитое, однако это не помогло.

Мамину сестру-близняшку Вайке сразу после ареста и обыска заперли в шкаф. В каждом подвале пыток имелись в стенах такие ниши, куда изолировали арестованных. В каморке размером метр на метр человек чувствует себя как в пасти хищника. Моя тетя говорит, что, когда стоишь там в течение суток без воды и воздуха, в твое сознание врезается мысль, что тебя могут убить. Позднее, когда ее повели на допрос, свежий воздух подействовал на нее так, что ее стало трясти, в глазах все двоилось. Хилья Рюйтли описывает, какие галлюцинации такое состояние вызывает: она вдруг почувствовала, что верхняя половина тела отделяется, перемещаясь к другой стене, а нижняя часть остается на месте. И что у следователя НКВД волосы поднимаются дыбом. Вайке рассказывает, как вдруг во время допроса в соседней комнате начали бить женщину, и она ужасно кричала. Затем следователь помахал перед ее лицом пистолетом, угрожая расстрелять, если она не скажет, где «лесные братья» хранят боевое оружие. После обыска ее отвели в сырой подвал, где с потолка капало и где ей пришлось стоять на узкой перекладине. Одежда без пуговиц и петель не держалась на теле. Стоять следовало ровно, ибо, оступившись, она могла упасть в глубокий колодец, где ее ждала верная смерть.

После того как она простояла там несколько часов, ее привели на допрос, чтобы узнать, где скрываются «лесные братья» и где находятся их склады с оружием. Когда мама отказалась отвечать, ночью ее затолкали в камеру, забитую женщинами, и единственное свободное место оказалось рядом с парашей – большой бочкой, используемой вместо туалета. Утром вместе с Вайке их повели мыться. Сотрудники НКВД, мужчины и женщины, которые их охраняли, что-то им говорили, но девочки не поняли, так как все происходило на русском языке. Им было трудно поддерживать на себе свою одежду. Потом подошел один эстонец с лицом уголовника и стал науськивать на них собак. Моя мама и тетя говорят, что были уверены, что вот так и убьют их в подвале, просто дадут собакам их загрызть. Мужчина подпускал озверевших псов совсем близко, и так по несколько раз. Но конвоиры-русские попросили его прекратить травлю. Женщин повели обратно в камеру. Однако этим дело не закончилось. У мамы разболелся зуб, вероятно, от пребывания в холодном сыром помещении. Она попросила отвести ее к врачу. Там ее попросили подождать. Тут в комнату вошел человек с щипцами в руках и, ничего не спросив, стал выдергивать ей зуб. Мама поняла, что никакой это не зубной врач. Он выдернул ей здоровый зуб без всяких болеутоляющих, дал горсточку таблеток, но мама не решилась их глотать. Об этом случае, как и о многом другом, я узнала всего несколько лет назад. Хейно Ноор говорит, что именно эти узкие камеры и собаки были для них воплощением советской власти. Человек терял в этих тисках последнюю надежду. Смерть отдельно взятого человека начиналась тогда, когда его отрывали от семьи и оставляли на произвол советских садистов.

Эстонский хутор. 1936

Изба депортированных в сибирской деревне Дудинка на берегу Енисея. 1956

XV

«В число прочих банальных физических способов воздействия входил и «визит» к зубному врачу, причем, случалось, этот «зубной врач» частенько являлся следователем НКВД», – рассказывает Хейно Ноор, который сам, являясь заключенным лагеря Сосьва, оказался в роли врача ГУЛАГа. Он говорит, что обычно врачи старались сделать все возможное для защиты этих жертв, но все же все военные врачи, работавшие в лагерях, находились на службе НКВД. Целью следователя НКВД было причинить боль, для этого использовали и выдергивание зубов, так же, как использовали для устрашения и собак. Это была уже психологическая уловка, дать собакам рычать на людей, спустить собак на людей.

«И отправление на этап в лагеря происходило в сопровождении собак. Большие колонны заключенных и одиночных арестованных обязательно сопровождали собаки. Это была особенная порода собак, это были специально выдрессированные особенно злые и агрессивные немецкие овчарки. Ими были окружены все тюрьмы и кто находился в тюрьмах. Собачий лай не должен был утихать в ушах заключенного. Одной из специальностей людей из НКВД был дрессировка собак, которых натравливали на арестанта. Это было унизительно для заключенного, что его постоянно сторожила собака. В русском языке есть выражение «сукин сын», эти слова часто звучали в адрес заключенных. Брань тоже считалась особым способом пытки с целью внушить страх и подчинить себе. Следователи НКВД добивались тем самым от заключенного признания своей вины. Если цель достигалась, арестованный должен был собственноручно подтвердить вину своей подписью. Он должен был «признаться», что он противник советского порядка. Парадокс в том, что чем больше избивали человека и издевались над ним, тем больше ненависти вызывала в нем эта система, и, следовательно, советская система права в том, что он являлся виновным. Это была своеобразная чистка умов, которую проводили не только за колючей проволокой, но и по другую сторону колючей проволоки – все должны были находиться в страхе, чтобы не получить обвинения, приводившего к аресту и бесконечным допросам вплоть до уничтожения человека. Всему мужскому персоналу советской правовой системы была дана возможность быть садистами, ибо садистом был и тот, кто сидел в Кремле, другими словами, Сталин и его Политбюро. Что касается бритья, то обривали всех, и мужчин в том числе. Кстати, Ленину принадлежат ставшие классическими слова: «Или вошь победит революцию, или революция – вошь», так как в Советском Союзе из поколения в поколение была беда с этой заразой. Как известно, вши являются разносчиками сыпного тифа болезни, приводившей к смерти, и потому «решающей борьбой» для пролетариата была и борьба со вшами. Таким же садистски унизительным, как это было для женщин и девчонок, было бритье и для мужчин. Это делали сотрудники НКВД, которые не желали идти на фронт, и, вместо того чтоб воевать с оружием в руках, они «боролись» бритвенным ножом».

По дороге из тартуского НКВД в Батарейную тюрьму таллиннского НКВД мою маму, ее сестру-близняшку и других заключенных на железнодорожной станции в Тарту повели к излучине реки, приказали лечь на сырую землю. Лежа на земле, моя мама чувствовала, как ее одежда пропитывалась влагой. Был октябрь, мамина мама принесла ей в тюрьму одежду: курточку из серой шерстяной ткани и брюки. Вокруг заключенных ходил солдат с собакой. Моя мама до сих пор не может понять смысл такого пребывания в грязи и воде. Хейно Ноор говорит, что это делалось для того, чтобы арестанты не убежали при погрузке в вагон, и, с другой стороны, чтоб унизить их.

Тюремная камера

Батарейная тюрьма в Таллинне. Место прогулок заключенных. Фото Тоомаса Деттенборна

В Батарейной тюрьме они пытались поддерживать свой дух песнями, и каждый раз, когда слышали в длинном коридоре тюрьмы звук скрипящих дверей и скрежет ключей в замочной скважине, они умолкали и прислушивались, кого приводили или кого уводили. Вместе с ними в камере была очень красивая молодая балерина латышка Аста, которая после тяжкого допроса уже никогда не могла танцевать. Вдруг начался большой переполох и суматоха – эта девушка решила сбежать. Моя мама не знает, куда бы она убежала, ведь не было никакой возможности для побега. Молодая латышка просто потеряла рассудок. Позднее мама и тетя видели ее в Архангельской области в Молотовском лагере, она сидела там за колючей проволокой, покачиваясь вперед-назад, от ее былой красоты не осталось и следа – только большие черные глаза и стриженая голова. Мама говорит, что это было ужасное зрелище и что она сама могла оказаться в таком же положении, да и была на самом деле, но с той лишь разницей, что она сохранила рассудок. Хилья Рюйтли в своих мемуарах вспоминает, что однажды во дворе тюрьмы раздался сильный молодой женский голос: «Петерсон, Александр, улица Койду, 16, квартира 2, телефон 44 608». За этим именем последовало второе, третье, четвертое – все в том же духе, имя-фамилия, адрес и номер телефона. Голос женщины ужаснул остальных заключенных. Кто-то из арестованных сказал, что это прейли08 Аррак, которую сотрудники НКВД избили до потери рассудка. Женщины увидели в одном из окон совершенно голую женщину с красивой фигурой, висящую у окна. Каким-то образом, ей удалось закрепиться руками и ногами за решетку. Лишь длинные волосы прикрывали ее тело. Понятным, сильным голосом она произносила имена и номера, с определенным интервалом. В огромном пустом тюремном дворе ее голос раздавался эхом, как голос из мира мертвых. «Избили до смерти /---/ покалечили /---/ сошла с ума при пытках. Средневековье!» – пишет Рюйтли.

* * *

После двух месяцев в следственном подвале тартуского НКВД и пребывания в таллиннской Батарейной тюрьме начался для мамы путь в Советскую Россию, в принудительно-трудовой лагерь. Это было в начале ноября, когда в сопровождении солдат с собаками их повели в вагоны для скота. Часть людей была привезена в черных машинах НКВД.

Одна из участниц моего фильма, Линда Ялакс, была арестована примерно в то же время, что и моя мама. Линду Ялакс обвиняли в пособничестве «лесным братьям». Она описывает, как ее привезли в такой машине из Ласнамяэской тюрьмы таллиннского НКВД на железнодорожный вокзал. «В народе такую машину называли «черным воронком», на борту автомашины стояла надпись «Хлеб», чтобы прохожие не заподозрили, для чего в действительности она предназначена. Машина была закрытая, внутри имелись отсеки с решетками, и когда задержанных набиралось много, в одну клетку заталкивали двоих, хотя и одному там было трудно поместиться. На таких машинах подвозили людей на железнодорожный вокзал к вагонам для скота, где нас окружали самые грубые уголовники, которые тут же начинали отбирать у нас вещи. Мы даже не знали, что в Эстонии есть такие люди, или они специально собирались здесь для эстонских политзаключенных, чтобы те постоянно испытывали страх».

Путь Линды, как и путь моей матери, продолжался через этапные тюрьмы в исправительно-трудовые лагеря Советской России.

Погрузка депортируемых в телячьи вагоны. Рисунок Хильды Орн, высланной из Нарвы 14 июля 1941 года

Моя мама говорит, что они все были уверены, что в связи с праздниками их оставят в Эстонии. «Каждый раз, когда поезд маневрировал на железнодорожных путях, мы надеялись, что он повернет назад и мы вернемся в Таллинн. На одной из российских станций поезд остановился, и нам предстала ужасная картина: там собралась огромная толпа, все были пьяны и плясали. Развевались красные флаги, ибо была годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. У мужчин фуражки были сдвинуты на затылок впереди торчал и чуб. Женщины были в черных штанах и белых ситцевых платьях, они кричали и визжали. Такое мы видели впервые. Мы думали, что они идут нас убивать. Праздник этот был жуткий», – рассказывает мама. На каждой очередной остановке их грабили, но об этом мама не хочет рассказывать. Маму и ее сестру потрясли поросшие кустарником неухоженные просторы Советской России. «У себя на родине мы ни разу не видели такой заброшенной природы. Здесь повсюду валялся сор и хлам. Все это действовало угнетающе. Было чувство, что мы попали в сумасшедший дом».