Чтение онлайн

Махновец пошевелился, глянул в угол, на прогрессора под полушубком. Хороший полушубок у Матвеева, теплый, только сейчас чего–то не греет. А оружия–то и нету, Глина себе наган забрал. Паша хотел что–то сказать, но страх высушил глотку, свел челюсти, боль заново вгрызлась в плечо.

– На, – махновец протянул здоровый ломоть хлеба, – жуй.

Паша бы рассмеялся, если бы хватило силы. Уже и к смерти приготовился, а товарищ ничего плохого тебе не хочет. А хлеб вкусный, надо будет кому–нибудь за него спасибо сказать, если ваше кровожадие Устим опять не убрал всех свидетелей. А так и не скажешь, что плохой человек, и за едой ходит, и по воду, и новости какие–то узнает, и людей своих старается не подставлять. Паша дожевал ломоть и ужаснулся – ладно б еще Палий, он взрослый, но вот этому – максимум пятнадцать лет, он и не бреется еще, а людей убивал и убивает. И будет убивать, ему это дело нравится. А ты, вместо воспитания молодого поколения в гуманистическом духе, только поддакиваешь и анекдоты ему рассказываешь про Чапаева. А ведь хотелось принести злобным предкам что–нибудь хорошее, научить их компьютерной грамотности, рассказать о том, что люди на Луну полетели и искусственный спутник запустили, что туберкулез лечат, что оспа побеждена и другие увлекательные триумфы технологии.

А получилось – без слез не взглянешь. И никакой тебе быстрой связи, телеграмма идет долго, телефон есть в крупных городах, да что телефон – на Днепре такие пороги, что в голове не укладывается, как там можно корабль провести и не утонуть к чертовой матери.

Хотелось поговорить с образованным человеком – а образование–то не такое у Сердюка было, он на латыни говорить мог, а что ему на такое ответить? Не учил Паша латыни никогда, у него даже французский с горем пополам шел, и древнегреческого тоже не знал. Вот и приходилось резаться в дурака с Василенко. Ему в карты просто феерически не везло. Как–то они там, без него? С белыми схватились или от красных отбиваются? Или лежат, а вороны между трупов ходят, примеряются, как удобнее глаза выклевывать да с кого начать?

И даже два бешеных украинских националиста, Шульга с Заболотным, казались вполне понятными и совсем не страшными. Если золотопогонник не понимает твоего языка и считает тебя ошибкой природы, так почему бы и не сказать ему – прошу пана до гілляки? Он сразу поймет и будет смешно дрыгать ногами в агонии. Да и этот петлюровец тоже ничего, хорошо стреляет. Хотя Устиму бы не помешала пара хороших пулеметчиков, вроде безбашенного человека Крысюка, а не безлошадный кавалерист с обрезом. Да, льюис бы очень пригодился, и к нему бы дисков пять–шесть, Глина говорил, что вроде можно льюисом верхом стрелять, он вроде бы так делал, но потом он зимой при переправе случайно заехал на тонкий лед и остался без пулемета, коня и рукавиц, причем как рукавицы утопить смог – того до сих пор не знает. И пулемет с тех пор ему не давали.

– Выступаем вечером, – Устим проглотил кусок сала, вытер губы рукавом.

Гуртовой ткнул пальцем в прогрессора.

– Так ноги у него есть, ходить может. Правда?

Паша поспешно закивал, хоть и не представлял себе, как это он идти будет, шевелиться – и то больно. А другой вариант прогрессору решительно не нравился, его внутренности целы, невредимы и по–прежнему лежат в животе компактным образом.

– Коней бы де–нибудь взять, – вздохнул гуртовой.

– Коней ему. Я, может, бронепоезд хочу, – огрызнулся Глина.

– Намажут рельсы мазутом – и хана твоему бронепоезду, полетит под откос, – буркнул Матвеев.

– Бронепоезд – то мелко, аэроплан – лучше, – заявил атаман.

– А если ляпнется? Костей не соберешь. Если бронепоезд под откос грохнется, так, может, ты и не сдохнешь, а вот аэроплан упадет – то гаплык.

Паша молчал. Где–то он слышал, что в Первую Мировую парашюты еще не применялись. И это было правдой.

Атаман бегал по землянке, упихивая в торбу остатки сала, хлеб, и заворачивая в тряпки самогон. Петлюровец чистил одну из винтовок, вторая, заряженная, лежала рядом. Паша смотрел в потолок и усиленно старался не думать, особенно про то, как он будет ехать верхом.

Лось проигрывал уже второй ботинок, карта сегодня определенно не шла. Но это лучше, чем пить, это лучше, чем слушать трофейный патефон с дурацким романсом «Иссыхает мой мозг от страданий», лучше, чем знать то, чего нет. Еще нет или уже нет? Все зависит от угла зрения. И, самое главное, Крысюк в карты не играет, то ли не любит, то ли боится удачу проиграть. Не стоило ему говорить про царского сына, ой не стоило. Да и про другое говорить не надо было. Патовая ситуация – Крысюк слышал, что они, два дебила, сдуру рассказали эсеру. И Крысюк знает, что в будущем не то, на что он надеется. Вот только, что он знает – это у него самого надо спрашивать, а спрашивать опасно, потому что он тогда тоже от меня шарахнулся. Такого прогрессом не подкупишь, его политика интересует. Как бы не познакомиться с махновской контрразведкой за такие новости.

– Ну куда ж ты хрестями по чирвам ходишь! Чирва ж козырь! – Томашевский уставился на соперника.

Лось молча разулся, отдал и левый ботинок.

– Не поняв? – Томашевский развернулся на табуретке, вытянул ноги. Его ободранные штиблеты были побольше выигранной обуви.

Прогрессор только рукой махнул, забирай, продашь кому–нибудь, поднялся, почесал зад, вышел на улицу.

По лаковому голубому небу плыло облачко, похожее на связку сосисок. В огороде увлеченно копалась рябая курица, на веревке сохла чья–то гимнастерка, снятая, скорее всего, с убитого немца. На крылечке сидел Ярошенко, любовался новыми шпорами, шевеля ногой то так, то этак. Мимо хаты прошла зазывной походочкой Лизавета, в свежесшитом зеленом панбархатном платье. Махновец уважительно присвистнул – не зря по Мариуполю носился, как угорелый, нужную ткань искал, у портного Шмулинсона швейную машинку забрал, у него и так тех машинок пять штук стояло, не обеднеет – красиво получилось.

Лось глянул на довольную особу, пожал плечами, нет, задок у Лизаветы хороший и даже эталонный, но зеленый цвет ей не идет.

Что же делать? И ведь не поможет никто, а Крысюк хорошо стреляет, никаких шансов выиграть схватку. Да и расстреляют потом за убийство товарища. Можно бы было взять лошадь, рвануть в Одессу, это ж морской порт, пробраться на корабль хоть кочегаром, хоть кем, сойти на берег в Стамбуле и никогда больше не ляпать чего не надо. Только почему–то вспомнился незнакомый махновец с трофейной черкеской в руках. Хорошая черкеска, до сих пор Лось в ней ходит. Да и тот же Крысюк его дотащил до своей кумы, не бросил, не убил, как лишнюю обузу. Опаньки! Это еще кто? Прогрессор прищурился, женщина казалось знакомой, но имени он вспомнить не мог. А, это эта, юнкер в юбке, Зеленцова бывшая. Тьфу. Ладно бы Крысючка – от нее польза есть, штопает хорошо, вещи стирает, вошебойку устраивает. Ладно бы Лизавета, она еще и торгует всякой мелкой дребеденью, как мамаша Кураж, и дети у нее тоже от разных отцов будут. Ладно бы, эта дивуля с патефоном, от нее большая польза, Кац нигде не сует свой нос, никого не трогает, сидит, патефон накручивает. Ну даже от товарища Воскобойниковой польза есть, она карты читать умеет, и вообще человек грамотный, хоть и мерзопакостный, за дружка своего мстит, за Ляховского. А сестра Наводнюка ничего, мяконькая. Окружена мужским вниманием и в относительной безопасности, хоть характер и поганый, это ж додуматься надо – травануть трех продотрядовцев грибами, а потом привезти нам телегу, вола, и два маузера. А Клавдя вообще на особом положении, потому что медицинское сословие и человек крайне полезный.

Понятно, что бывшей Зеленцовой идти некуда, но при таком раскладе не стоит смотреть на всех бойцов брюзгливым взглядом, а женскую часть отряда считать тупыми курицами с распущенным половым поведением. Хорошо, ты училась на юнкерских курсах, они нет. Но пользы больше явно не от тебя, потому что даже Воскобойникова может сказать кому–нибудь что–то хорошее, да и боец из рябой Тоньки неплохой, редко промахивается, не одну контру на тот свет отправила из американской винтовки.

Из кузницы вышел перемазанный сажей по уши и довольный Крысюк. Вот и хорошо, может, он и не будет расспрашивать. Ах ты черт! Рукой машет, ходи сюда, дело есть. Лось обреченно взглянул в почти летнее небо и поплелся за товарищем, к нему на квартиру. Пулеметчик устроился хорошо, жена под боком, наварила борщу, на кровати постель чистая, в хате прибрано, и на стене картинка висит – казак трех немцев сразу пикой проткнул, подписано «Подвиг урядника Митрия Горохова».

– Зачем звал? – прогрессор упорно смотрел на картинку.

– Откуда ты взялся? – Крысюк говорил тихо.

– Тебе ведь не моя родословная интересна? Гнат, там, откуда я взялся, эта война, твоя война, уже давно закончилась, лет девяносто назад. У нас время идет быстрее.

Крысюк отодрал со стены картинку, перевернул, выудил из кармана химический карандаш. Лось вздохнул, плюнул на карандаш, нацарапал короткое предложение на белой стороне литографии.

– Значит так, – Крысюк, сопя, прочитал написанное, изодрал литографию в лапшу, – ты потому до нас и хотел?

– Да, – прогрессор глядел на свои босые ноги, – теперь что? В контрразведку сдашь? Или здесь пристрелишь? Если здесь, так я хоть черкеску сниму, хорошая одежда, жалко пулями дырявить.

– Тьху! Ты ще заплачь! Живи себе да максима пантруй, студент. Якраз починили.

Лось икнул. Он ожидал пули в затылок или медленной, мучительной смерти.

– Ты мне лучше скажи, хто такой Котовский и чего он лысый?

– Лысый – он так стригся, а это был такой красный командир, там, откуда я взялся, его махновцы в блин раскатали, чудом выжил. Он под Одессой воевал, а до войны там грабил.