Чтение онлайн

Крысюк прошел чуть дальше по улице, чиркнул спичкой – ага, вот. И калитка закрыта, а за забором собацюра аж заходится, здоровая, чуть ли не с теленка. О, а вот и бабка вышла, гладкая такая бабка, в чепце.

– Кого принесло на ночь глядя?

– Я от вашего племянника! Мне переночевать только, я дальше утром пойду! – а бабка–то с пистолетом, в руке браунинг держит.

– От какого племянника?

– От Ивана, он вам кланяться велел.

Калитка открылась. Собацюра внимательно смотрела на гостя, прижав уши. Хорошо еще, что цепь толстая.

Много людей по Киеву ходит, по сторонам глядит, по делам своим спешит. Вот на рынке спекулянтка платье продает, новое, почти неношеное, только такую цену заломила, что проще модницам потерпеть до очередной смены власти. Откуда–то кашей тянет горелой – пролетарская столовая на углу. Мальчик с корзинкой бежит куда–то как угорелый. Все, добегался, споткнулся на ровном месте да и ляпнулся носом вниз, да еще и корзинку выпустил, яичница теперь на мостовой знатная.

Крысюк брел по улице в поисках трамвая, который тут был еще при царе, и думал о своей дурости. Вся эта комбинация ему очень напоминала хитромудрый способ рыбалки – на живца. Надо было послать в Киев, скажем, Волина, тем более он сам оттуда, город знает, да и человек важный, начальник культпросветотдела, при батьке крутится, любого уговорить может. А что толку посылать рядового бойца, который недавно грамоте обучился и ничегошеньки не знает? Може, на обычного человека никто не подумает? Эти, з лесу, тоже не столбовые дворяне в сорока поколениях. Только для успокоительных размышлений времени уже не было. Надо было раньше думать, а не соглашаться.

Чужой это город, и слишком здесь много красных тряпок висит, а фонари – пустые, а жители – трясутся. Вдруг придут и за ними? В ЧК разговор короткий – допрос, хоть и не знаешь ты ничего, а потом – милосердная пуля в затылок. Вон, идет по улице офицер переодетый, тоже хвост поджал, озирается, рожу кривит. Сам не прочь был стариков и детей расстреливать, пусть теперь на своей шкуре почувствует, как это. А швырнуть чекистам гранату в окно – это у офицерика снаги нету, они только последнее забирать умеют и ныть об утраченной славе. От дурные.

Крысюк на всякий случай еще раз пощупал кисет – кроме табака и бумажек, там еще и документ лежал, четвертушка писчей бумаги с затертой, еще царской печатью. Настоящий документ, между прочим. Это ж надо! Тут не конка по рельсам ходит, а на этом, шо лампочки от него горят, трамвай едет. А народу ж там! Як тещины огурцы в банке, да и то, огурец хоть ухватить можно, ще й на вагоне якись поганцы прицепились. Як же ж влезть?

Со второго раза удалось. На одну ногу наступили, второй ногой Крысюк нечаянно сам наступил женщине на подол. А нечего в такой длинной юбке по трамваям лазить. А через остановку терпение у махновца лопнуло окончательно. Вот пусть Волин в этой кишкодавке и ездит! А меня туда больше даже тещиной бурячанкой не заманишь. Хорошо, красиво, липа зеленеет, в канаве дохлая ворона лежит, у какого–то старичка документы спрашивают. Только бы до меня не прицепились, бо краснопузенкам чего–то не нравится старичок. Може, он при царе богатый был. Крысюк подумал–подумал и решил покурить в другом месте. Например, возле того товарища, что льву пасть раздирает. Люди кажут, что как Лавру строили, то эти двое аж закаменели от удивления и вода со льва потекла.

И те люди просто в очи брешут! Якие ж они каменные, если они бронзовые? От и не стыдно ж таке казать! А еще така богомольна баба была, вечно в Лавру на Великдень ходила молиться. О, знакомец–поганец, воду хлебает. Грач оторвался от струи, зыркнул вокруг. Никого нету – ни чекистов, ни легавых, ни солдат. Дамочка с дитем гуляет, на дамочке платье старое, ботиночки порыжелые, часики на шее висят, только малюсенькие и облезлые. И дите чихает и чихает. Ох ты ж черт! Опять этот, вчерашний, стоит, курит. Он за мной ходит чи як?

– Дядьку, ну шо вам от меня треба? Чи вы знову заблудились?

Крысюк затянулся, мотнул головой.

Грач понял. Он когда–то видел, как товарищ Кольцова, хоть и сестра родная, но дура, революционно постриглась. А коса у нее была – ну до заду точно, так она потом от так точно головой трусила. Интересно выходит. Если он сдает этого приезжего в ЧК, то ему, може, дадут часы с музыкой. Будут часы вальс играть, когда крышку открываешь. Вот только – як бы не получилось, как с товарищем Кольцовой. Она–то им верила, даже хотела до Миронова, на коне ездить, контру из карабина стрелять, а ее узяли – и на «Алмаз». Не знал Грач, при чем тут алмаз, все равно ее обыкновенно шлепнули у стенки. И попробуй такого сдать, он людей больше поубивал, чем сам Грач на свете дней прожил.

Крысок выудил из кармана пиджака половинку бублика, оглядел со всех сторон, неожиданно протянул беспризорнику.

– На, паршивец. Ты ж мне вчора дорогу показал.

Беспризорник не заставил себя упрашивать, слопал выпечку в два укуса. Нет, можно бы было его спросить, разузнать кое–что, но воно маленьке та й сопливе, и может работать на чекистов. В Мариуполе такие хлопчики офицеров указывали за милую душу и что–нибудь из одежды покойничка – ремень, шпоры, аксельбанты. Особенно за аксельбанты – такая мормышка выходит, шо рыба в очередь стает. И поэтому был нужен другой план, как можно дальше от чекистов. А то ходят тут, як коровы по лужку.

Крысюк докурил, глянул на небо. Надо было что–то делать, вот только – как? Бросить гранату в окошко чекистам? А вдруг не взорвется? Да и можно убить какую–нибудь пишбарышню в розовых чулочках, а главный чекист якраз засядет у клозете с журналом «Красный Ворон». От интересно, почему ворон – красный, если он черный? Да и сами коммунисты тоже не сильно и красные, от если шкуру с них содрать – тогда – да. Но мечтать – то дело хорошее, а он же сюда не бублики есть приехал. Крысюк догадался. Вон, прет куда–то отряд человек в семь, с телегой. Хорошо так одетые, сапоги смазанные, куртки кожаные, морды сытые. Революционный пролетариат едет продотрядом по селам.

– Товарищ командир! – Крысюк обратился к самому важному продотрядовцу, в картузе с красным бантиком.

Командир обернулся, медленно, важно, глянул на незнакомого человека.

– Если вы хлеб искать едете, то можно мне с вами? Я хоть и контуженый после германского фронту да румынских газов, да стрелять ще можу.

Командир поцокал языком. Ну надо же – кто–то сам хочет в продотряд!

– А ты вообще кто?

– Крысюк, – в доказательство этого Крысюк выудил из кисета документ и сунул под нос командиру. Командир засопел. Кажется, доброволец был действительно контуженный по самы уши.

– Это я понял, я тебя про партийность спрашивал.

– Я, это, беспартийный. Я в госпитале с шестнадцатого лежал, только сейчас выпустили.

Продотрядовец без шапки сострадательно матюкнулся. Вот как в жизни бывает, товарищи – кто–то сразу идет верной дорогой, а кого–то колотит и трясет, будто пол в дилижансе.

– А стреляешь хорошо?

– На фронте пулеметчиком был, немчура только и падала. С пистолета еще могу, – махновец вытащил из–за пояса наган.

Да, действительно человек хворый – уже пистолет с револьвером путает. Ничего, сойдет на один рейд. Продотрядовец в штиблетах высказался бы против новичка, но его не спросили. Пусть себе едет эта жертва проклятой царской политики на телеге, весу в нем немного, волы не устанут.

Вот и село показалось. Терновка, прицепилась к кручам днепровским, хлеб растит, буряки, картошку, молоком жители торгуют да салом, кулачье проклятое, ненасытное, самогоном залились по зенки, никакой революционной сознательности. Много в Терновке хлопцев молодых, да только не под те флаги пошли, совсем не под те. Ну сказано же – кулачье. В семнадцатом землю поделили и теперь – умереть за нее готовы, а вовсе и не за мировую революцию и освобождение угнетенных товарищей от цепей капитала. Спалить бы это гнездо вражеское к такой–растакой матери.