Чтение онлайн

Палий тряхнул давно немытыми лохмами, мол, не пью. Кайданов убрал бутыль под стол – не вчера родился, знает, что можно добавить для таких вот гостей. Матвеев положил учебник на колени, вгрызся в картошку, обжигаясь и прегромко чавкая – никаких манер у человека. Кайданов глянул на сковородку, облизал ложку, сунул за голенище когда–то офицерского сапога. Палий выдернул из–под носа у товарища особо поджаристую шкварку – хорошо, тепло, не стреляют, не рубают, перина на кровати. И как это их не спалили? Ясно, что белых подкармливали и все такое, но чего их никто другой не спалил?

Крысюк сидел под мокрым явором, на мокрой земле и пытался закурить. Похоже, кто–то убил не одну жабку – вода стеной стоит. Хлопцам хорошо – сидят по хатам, делят добычу. А ему – стоять еще часа три, до заката, да думать, шо за вещи на свете бывают. Ясно, что Шило – это така фамилия, шо и не поймешь, хто то. Но это ж перебор – мало того, что баба, так еще и в дочки половине людей своих годится, гимназистка восьмого класса! И хорошо так атаманит, не поймали ее ни ЧОН, ни красноармейцы. Зато понятно, чего командира отдельного боевого отряда имени товарища Маркса нашли в оскопленном виде. Крысюк надеялся, что бедный краснопузый помер до того, как. Ножа при штурме эшелона убило, теперь его бандой Черный командует, а Голодный пошел в гости к черт–те кому, и взял с собой три немецкие гранаты и здорову бутыль самогону. Все люди як люди, а этот – Вужик. Хотя б Гадюка, а то – Вужик! Это шо, шоб краснопузенки лопнули со смеху? А вот и смена пришла, кто–то из людей Черного – шинель красноармейская и шашка по земле волочится. Махновец поспешно шмыгнул в хату.

Шило без шинели. Интересно, хоть она все равно в штанах да гимнастерке, шо на ней мешком висит. Косу расплела, волосы чешет. Будто другого занятия найти не может. Ей генерал Корнилов не родственник? Крысюк оглядел хату – не дуже, пол, правда, деревянный, так стены бруднючие, окна бруднючие, потолок закопченный. Тут безрукие живут или як? И хтось жрал семечки та не поделился. Неплохо бы комусь взять веник в руки. Крысюк сел на лавку, стащил правый сапог. Подметка вроде целая, а портянка явно мокрая. Не было печали! Ага, отут, кожа порвалась, хороша така дырка. А казали, шо год чинить не будешь. А всего–то три месяца после той починке в Мариуполе проходил. И де зараз той Мариуполь, кем там занят? Чи остались еще махновцы? Беженцев треба пошукать, только кто ж до большевиков полезет, с юга до Киева, променяет белый хлеб на пайковый овес?

Шило отложила гребешок, развернулась.

– Тоже мне, атаман. Я б тебя три раза стрельнуть мог.

– А у тебя руки сапогом заняты, – Шило выудила из кармана ободранный браунинг, покрутила на пальце.

Крысюк пристроил портянку на веревке, рядом с чьей–то мокрой рубашкой, снял второй сапог. Спорить ему не хотелось.

– Яки планы?

Шило передернулась, будто ей кто за шиворот червяка кинул.

– А ты вообще кто? Я тебя в первый раз вижу.

Крысюк почесал в затылке, заодно изничтожив упитанную гниду. Хоть мой голову, хоть не мой – все равно заводятся, падлюки.

– Женатый человек.

Шило, на всякий случай, опять сунула правую руку в карман.

– Так шо ты меня не привлекаешь, да и тощая слишком, все бока отлежишь.

Бывшая гимназистка задумчиво пожевала губами. Увы, самый подходящий ответ на такую беспардонность был и самым оскорбительным.

– А скажи мне, женатый человек, ты за кого? На белого не похож, слишком наглый. А вот на красноармейца – вполне тянешь.

– Кода вельможный атаман Шило уроки в тетрадочке писала, я в Черной Гвардии немцев резал. – Крысюк был весьма обижен. Да его до большевиков даже новым американским трактором не затянешь! Да он тех красноармейцев больше убил, чем Шило на свете живет. Та в гробу он видел того Троцкого, во сне, со среды на четверг.

– Анархист. Вы только спичками торговать умеете, и брошюрами, которые даже на пипифакс не годны.

– Може, в твоей гостиной такие анархисты и были, которые не знают, де у нагана спусковой крючок. А я – с царской войны пулеметчик, со Щусем немцев бил, а як батько пришел, да немцы кончились, то и золотопогонную сволоту, и красных.

Лось чесался и проклинал прошлую ночь. В завлекательной, пышной, ядовито–розовой перине жило не меньше сотни клопов, которые не ели примерно год. Или даже больше года. А товарищи то ли устали больше, то ли шкура у них была толще – не жаловались на ночлег. Павлюк даже хозяйку расспрашивал, де она гусей брала, да чем их кормить, а то у него гуси почему–то дохли, будто назло. Прогрессор только удивлялся – Павлюк и домашнее хозяйство. Вот этот вот кровожадный убийца, который в бою врага половинит, который контру не щадит, будь то старик или ребенок трехлетний, да еще и хвалится этим – и гуси дохнут. А еще было понятно, что Павлюка в командиры нельзя. Вряд ли он перебежит обратно к белым, но мало ли что бывает.

Но бывшего студента грызли не только клопы. Если бы! Что может быть здесь? Прогрессор хорошо помнил свои ощущения от той, давней догадки – уверенное такое знание, о разгроме махновщины как движения. И он старался не думать о том, что будет, когда Каретников возьмет Перекоп вместе с красными. А сейчас – что стоят твои знания в мире, где нет Первой Конной?

С улицы донесся взрыв ругани. Прогрессор глянул – ничего такого, Сташевский, стоит возле забора, какая–то женщина, и Кайданов. Что–то тут не то, Сташевский у нас отвергает плотские томления. Бывший студент проверил, легко ли выдергивается наган из кобуры, и похромал к спорщикам. Женщина оказалась Крысючкой. И Кайданов ее не лапал среди бела дня, а удерживал, не давая ей покалечить Сташевского. Что такого мог сделать безобидный, мирный, свихнувшийся на своих книжках оккультист?

Под ногами у спорщиков валялись какие–то карты. Лось поднял одну, подул на нее. А это не игральные. Ни масти, ни номинала на карте не было. Вместо нее была картинка – человек, несущий на спине гроб. На второй, полуразорванной, свернулась змея. На третьей красовался старик с фонарем и косой в руках.

– Это ты на Крысюка гадал?

Сташевский кивнул.

– Эти карты не лгут. Она может считать себя вдовой.

– А ты его хоронил? – Кайданов глядел сыто и брезгливо, жмурясь от солнца.

Сташевский поежился. Ленорман – она, конечно, провидица, но Кайданов – рядышком стоит.

– Молодой ты еще, дурной. Все гадания толкуются навыворот.

Сташевский поднял очередную карту, с изображением кота, забрал у прогрессора те три, которые он держал в руках, методично сложил в замызганный футлярчик, и гордо удалился.

Крысючка наконец–то высвободилась из объятий знакомого, презрительно хмыкнула, пошла в противоположную сторону.

– А ты откуда знаешь? – Кайданов совершенно не походил на человека, который разбирается в таких вещах. Он скорее смахивал на иллюстрацию к теории Ломброзо, про омерзительные человеческие качества анархистов.

– У меня была сестра. Ей все гадания, все – и на воске, и на бумаге, и на картах, – предвещали долгую счастливую жизнь, любящего мужа и троих детей. Она померла в тринадцать лет, скрючившись нечеловеческим образом.

Лось почесал в затылке. Да, как–то неудобно получилось, вчерашний пересказ премилой книжечки, от которой самого рассказчика всегда клонило в сон, кому–то мог напомнить неприятные моменты из жизни. А расспрашивать Кайданова на тему мертвых сестер как–то не хотелось.

По улице важно прошел Василенко со своим гнедым в поводу. Или продавать его ведет, или улучшать местных коней. Хоть бы потомки не унаследовали кусачести.

Вот и Палий выглянул, зевает смачно. Хорошо ему, наверное – лишь бы бой кровавый, а что от отряда почти что мокрое место осталось, так это в его неразвитый мозг не доходит.

Кайданов порылся по карманам, выудил оттуда свой кисет с невероятно вонючей махоркой, свернул самокрутку для правильного пищеварения. Прогрессор в упор не понимал, как это – курение не вредная привычка, а просто излишество.

– Кто такой Сташевский?

Прогрессор от неожиданности шарахнулся куда–то вправо и локтем сбил с тына чей–то новый глиняный горшок.