Чтение онлайн

Во-вторых, необходимо вспомнить, что сердцевиной христианской духовности всегда было Царство Божье. Христос не только говорил о Царстве; Своим присутствием, чудесными исцелениями, проповедью Он являл реальность жизни будущего века. Поэтому быть учеником Христовым означает покаяться и принять Царство, всматриваться в его образы и указывать на них другим, наконец, уже здесь и сейчас жить по его законам, свидетельствовать о нем деятельной любовью к ближним, готовностью бороться за справедливость и мир. Царство – не только «внутрь нас есть», начатки его проступают во внешней, в общественной жизни, хотя христианский мир по-прежнему предпочитает об этом не помнить» [274] . Выше я говорила о том, что противопоставление «внешнего» и «внутреннего» не тождественно оппозиции души и тела. Дуальное («душа – тело») представление о личности еще не предполагает обязательного противопоставления внутреннего и внешнего. Именно так мыслили многие великие мистики, например св. Тереза Авилская. Большая часть ее жизни прошла в разъездах; она реформировала старые монастыри, сознавала новые, но все это не мешало ей писать о «внутреннем замке». А с другой стороны, обладая целостным мировоззрением, человек вполне может предпочесть деятельной жизни путь одиночества, созерцания и аскезы. Однако – и это главная мысль, которую я попыталась отстоять, – религиозный материализм, подкрепленный надеждой на воскресение плоти, дает куда более убедительные основания для заботы о материальном мире, чем дуализм, каким бы он ни был.

И что дальше?

В кратком сообщении невозможно рассказать обо всех прикладных достоинствах целостного жизнеутверждающего богословия, так что в завершение – несколько, смею надеяться, провокационных вопросов. Итак, не научи нас неоплатоники тому, что цель жизни – подготовить душу к блаженным обителям вечности, разве не стали бы христиане гораздо усерднее трудиться ради созидания Царства Божьего на земле? Разве не старались бы они вернее следовать Божьему замыслу о земном граде? Разве могли бы ни словом не упомянуть в Символе веры о земном служении и проповеди Иисуса? Разве не стали бы глубже понимать искупительный смысл пришествия Мессии? Каким был бы современный мир, если бы христиане и впрямь научились отзываться на чужие беды, делиться имением и любить врагов хотя бы настолько, чтобы не лишать их жизни? Наконец, что делали бы все эти 2000 лет христиане, не будь у них надобности «спасать душу»?

Перевела с английского Светлана Панич

Проблема происхождения человека является, вероятно, одной из наиболее труднопостигаемых в современном естествознании. И наибольшая сложность состоит в том, что она принадлежит не только научному дискурсу. Протоиерей Василий Зеньковский в работе «Апологетика» подчеркивал, что этот вопрос «имеет исключительное значение для нашего религиозного сознания – и потому, что Библия определяет и точно учит об особом творении человека, – и потому, что человек связан не только с природой, но и с Богом» [1]. От того, какой ответ мы даем себе, многое зависит. Еще древние философы полагали, что человек есть мера всех вещей, духовный центр Вселенной, ее стабилизирующий фактор (если иметь в виду антропный принцип). Зоолог Н. Страхов в XIX веке писал, что «объяснить происхождение организмов – значит объяснить все их свойства, всю их сущность». Эта мысль вполне относится и к проблеме происхождения человека.

Вопрос этот нельзя назвать праздным еще по одной причине. Для человека, ищущего Бога, рано или поздно он встает во всей своей полноте. Вынесенное со школьных лет представление о том, что «человек произошел от обезьяны», и этому, якобы, существуют строгие научные доказательства, для многих становится тем камнем преткновения, который мешает переступить порог Храма.

Действительно, в новоевропейском учении о человеке рассматривались два альтернативных сценария: 1) человек сотворен Богом – картина его творения описана в 1–2 главах Книги Бытия; 2) человек, подобно другим видам живых организмов, возник в процессе биологической эволюции от обезьяноподобного предка. Неизбежен ли выбор: наука или Священное Писание, знание или вера? Если принять идею Божественного творения человека, то надо отвергнуть данные науки. А если наука – сфера профессиональной деятельности? Если ей отдана значительная часть жизни, трудов? Неужели все напрасно, и надо все перечеркнуть, от всего отречься, признать, что всю жизнь служил ложной идее? Или, делая выбор в пользу науки, закрыть себе путь к Богу? Для многих этот выбор оказывается поистине драматическим. А нужен ли он в столь жесткой форме? Или могут быть найдены точки соприкосновения между двумя альтернативами? Полагаю, что можно избегнуть столь радикального размежевания и при некоторых допущениях, о которых будет сказано ниже, возможен третий вариант, предполагающий парадигмальный синтез. Этот подход не только позволяет снять противоречия между концепциями творения и биологического происхождения человека, но и в значительно большей мере соответствует современному состоянию этой проблемы в недрах современной науки.

История научного поиска в этой области весьма любопытна, однако многие важные детали остаются малоизвестными или искаженными. Так бытует мнение, что автор симиальной гипотезы происхождения человека – Чарлз Дарвин. Но это не так. В XVII веке итальянский врач и натурфилософ Луцилио Ванини впервые высказал «крамольную» мысль о том, что люди – потомки обезьян. В 1619 г. по решению суда инквизиции он был сожжен в Тулузе. Однако в конце XVIII столетия известный французский натуралист Ж.-Л. де Бюффон опубликовал многотомный труд «История земли», в котором вновь озвучил идею происхождения человека от обезьяны. Последовала весьма негативная реакция Сорбонны. Один из участников возникшей дискуссии заявил, что подобные книги надо публично сжигать вместе с их авторами. Но аутодафе не последовало. Бюффона спас преклонный возраст и былые заслуги перед наукой. Да и костры инквизиции в это время в Европе уже не пылали.

Однако слово о родстве человека и обезьян было произнесено, симиальная гипотеза, сколь бы непривлекательной она ни казалась, стала обретать не только противников, но и сторонников.

Впервые вопрос о механизме возникновения человека в процессе биологической эволюции был поставлен Ламарком. Великий эволюционист признавал, что по своим физическим особенностям человек ближе всего стоит к человекообразным обезьянам, в частности к шимпанзе, поэтому вполне допускал его происхождение от какой-нибудь разновидности «четвероруких». Может показаться, что предложенная им схема эволюции человека не отличается от эволюции других видов живых существ. Однако это – лишь кажущееся сходство. В «Философии зоологии» Ламарк писал: «Вот к каким выводам можно было бы прийти, если бы человек отличался от животных только признаками своей организации и если бы его происхождение не было другим» [2] (выделено мной. – Г.М.).

Исследуя проблему, Ламарк разделил ее на две части: 1) происхождение физического тела в результате эволюции; 2) появление богоподобного разума.

Он считал, что главное отличие человека от других животных – это разум, который не мог быть приобретен в процессе эволюции. Богоподобие человека не выводится из естественных законов природы. Но, вместе с тем это – решающий этап становления человека, который мог быть осуществлен только при Божественном участии. Таким образом, для Ламарка не существовало противоречий между его позицией ученого-эволюциониста и верой христианина.

В 1871 году вышла в свет книга Ч. Дарвина «Происхождение человека и половой подбор». В ней Дарвин пытался обосновать гипотезу о том, что между человеком и приматами существовало некое связующее звено – общий предок, от которого они ведут свое происхождение: «…Человек должен был развиться от какой-либо обезьянообразной формы, хотя и не может быть сомнения в том, что форма эта во многих отношениях отличалась от членов ныне живущих Приматов» [3].

В своем труде он опирался на сравнительную анатомию и эмбриологию. Если разбирать аргументы, приводимые Ч. Дарвиным, с позиции сегодняшнего знания, становится очевидно, что продемонстрировать появление человека путем естественного отбора (и даже опираясь на специально введенный им механизм полового отбора) ему не удалось. Признавая, что его теория сталкивается со множеством трудностей, Ч. Дарвин был твердо убежден лишь в том, что человек «все-таки носит в своем физическом строении неизгладимую печать низкого происхождения» [4]. Следовательно, он признал доказанным лишь факт эволюции физического тела человека. Следует сказать, что вывод ученого достаточно корректен. Но проблема в другом. Тело – это еще не весь человек в его полноте, или соборности, если воспользоваться богословской терминологией.

Надо отметить, что во времена написания Ч. Дарвиным своей работы еще фактически не существовало палеоантропологии – науки об ископаемых предках человека. Правда, стали появляться отдельные находки, которые нуждались в анализе. В 1859 г. было создано Парижское общество антропологов, которое начало активно работать.

В 1856 году к профессору естественной истории К. Фульротту попали найденные при добыче мрамора части скелета (черепная крышка, бедренные, плечевые и локтевые кости, ключица, лопатка, часть таза и несколько ребер) вымершего человекоподобного существа, названного, по месту обнаружения (пещера Неандерталь недалеко от Дюссельдорфа), неандертальцем. Эта находка стала мировой сенсацией. Долгое время неандертальцев – а их скелеты, стоянки, орудия труда, даже захоронения обнаруживали достаточно часто – считали прямыми предками Человека разумного. Более того, некоторые богословы, принимая во внимание обезьяноподобные черты этих существ, вместе с тем во многом похожих на человека, объявили их деградировавшими потомками библейского Каина. О том, каково место неандертальца в истории нашего вида, – чуть позже.

Во второй половине XIX века находки ископаемых человекоподобных существ пошли как из рога изобилия. Это было рождением палеоантропологии, которая пытается прочитать летопись окаменелостей, чтобы «превратить описание природы в ее историю» [5].

Однако попытка построить филогенетический ряд человека, который призван реконструировать эволюционный путь вида, базируется на идее (признанной сейчас устаревшей), что эволюция – это линейный процесс, и поэтому ископаемые и ныне живущие виды должны составлять единую непрерывную векторную последовательность. Идея создания подобных рядов, по мнению некоторых исследователей, связана с традицией составления фамильных генеалогий. Отношения предок – потомок, естественные и не вызывающие сомнений в фамильных родословных, механически были перенесены немецким апологетом Дарвина Э. Геккелем в область палеоантропологии. Так же как и Дарвин, он считал, что между предковым видом и видами-потомками должны существовать переходные формы. Если их собрать и выстроить в порядке появления, получится филогенетический ряд. Однако утверждение, что подобные отношения имеют место в филогенезе, нуждается в доказательстве. Но оно-то как раз никогда и никем представлено не было. Между тем этот подход во многом упрощал задачу исследователей. По этому «облегченному» пути и двинулась палеоантропология.

Однако уже много лет в эволюционистике развивается идея о том, что «эволюционное древо» – это вовсе не древо, не куст и уж тем более не линия. Если пытаться проводить какие-либо аналогии, то наиболее близким графическим отображением будет фрактал – особая нелинейная самоподобная структура, описываемая множеством Мандельброта. А «филогенетический ряд человека», предложенный Э. Геккелем, как и вообще сам прицип филогении, – теперь не более чем научная мифологема.

Вместе с тем палеоантропологи и ныне стараются выстроить ископаемые формы в единый ряд, полагая, что чем больше персонажей этого ряда будет открыто, описано, реконструировано и классифицировано, тем точнее будет прослежен исторический путь становления человека. Однако по прошествии 150 лет исследований можно утверждать, что строгий анализ персонажей этого ряда приводит к тому, что он просто «рассыпается». Прежнее пышное «филогенетическое древо» превратилось в некое поле, испещренное точками и черточками, обозначающими тот или иной ископаемый вид, которые разделены во времени и пространстве. По поводу родственных отношений между этими персонажами сказать что-либо определенное весьма трудно.