Чтение онлайн

— Да так просто. Рассказ, — скромно ответил Сэм.

— Понятно.

Рядом лежал словарь, открытый на странице от «штиль» до «шут».

— Что за слово?

— Штык. Лезвие, прикрепляемое к дулу винтовки. Что такое винтовка?

— Винтовка? Это такое ружье. Большое, длинное. Знаешь, что такое ружье?

— Чтобы убивать людей.

— Точно.

Льюина покоробило, как холодно сказал это Сэм. Он считал, что дети не понимают, что такое насилие. Возможно, они думают, что это как в мультфильмах, когда никому на самом деле не больно, а если койота переезжает каток, то потом койот непременно вскакивает и бежит.

— Надеюсь, в твоем рассказе никого не убьют, — сказал он.

Сэм улыбнулся:

— Нет. Я только хотел узнать, что значит это слово. В словаре можно найти любое слово. Там есть все слова. Я уже много их знаю. Хотя пока не все.

Но словарь не объяснит тебе, что это такое: держать в руке оружие, не даст тебе почувствовать его запах. Словарь не в силах описать страх и нездоровое возбуждение, которые овладевают тобой, когда держишь в руках винтовку, описать ее тяжесть, запах ее патронов. А штык... нет такого определения, которое может выразить чувство, какое испытываешь, когда прикрепляешь его к дулу. Поворот и щелчок — и ужас, стоит только представить себя в такой отчаянной ситуации, когда придется втыкать его в кого-то, в живого теплого человека, чтобы он кричал, извивался, чтобы текла кровь. Ружье равнодушно, мишень — далекий силуэт без лица. Но чтобы применить штык, нужно преследовать врага, видеть его лицо, чувствовать запах его дыхания. Смотреть, как он падает. Штык — вещь интимная, телесная, личная.

— Штык — отвратительная штука. Просто ужасная.

— Ты его видел?

— Конечно. Когда служил в армии. Очень давно.

— Ты убивал людей?

— Конечно, нет!

Льюин сразу же вышел из себя и смог взять себя в руки, лишь вспомнив, что разговаривает с семилетним ребенком.

— Нет. Я никогда его не использовал. Не знаю, смог бы, если бы пришлось.

— Почему? Это сложно?

— Сложно? Нет, это довольно просто. Ничего особенного в нем нет. Пристегиваешь, берешь ружье так, как будто готовишься стрелять, только чуть ниже. Сгибаешь ноги в коленях. Вот так.

Льюин встал в позицию. Точно сбалансировал центр тяжести. Наклонил голову вперед.

— А потом бежишь к цели. В армии у нас вместо врагов были мешки с соломой, висели на перекладине.

Льюин заморгал от нахлынувших воспоминаний. Горячее сухое поле, пылает солнце. Группа уставших, тяжело нагруженных мужчин. Полдень. Сержант терпеливо показывает упражнение, он говорит так, как будто перед ним умственно отсталые. Упражнение было достаточно простое, и через полчаса мужчины уже доставали, крепили, снимали и убирали штыки четкими механическими движениями. Все шло хорошо.

Потом надо было бежать и кричать. Четыре раза подряд. Соломенные люди висели на цепях, прикрепленных к каркасу, который напоминал раму для детских качелей. У них не было голов и конечностей, но на них надели куртки. Нечего пугаться, не от чего кричать. Глаз тоже не было. Бежишь, кричишь на них, вонзаешь лезвие, поворачиваешь его (четверть круга, по часовой стрелке), вынимаешь. Если кричал не во все горло, тебе приказывают повторить. Льюин раньше никогда не кричал, и ему это задание показалось очень сложным; ему и еще нескольким рядовым. Только с четвертой попытки он добился нужного голоса, и это стало освобождением. Он вспомнил легкость в голове, когда он бежал по сухой траве, а его крик тянулся за ним. Головокружительное, волнующее чувство. Крик очистил сознание от страха, от нерешительности, от неуверенности, от всего. Потом было просто весело. Тревога появилась гораздо позже, когда его горло вспоминало крик, а руки тряслись от ударов в плотную солому, более твердую, чем он предполагал.

Мальчик внимательно слушал. Льюин опомнился и перепугался. Что он делает? Зачем он рассказывает все это ребенку? Что на него нашло?

— Ну ладно, хватит об этом. Тебе не нужно думать о ружьях и штыках. В твоем-то возрасте. Не стоило мне все это тебе рассказывать.

Сэм понял. Есть такие вещи, о которых ему не полагается знать. Отец все это расскажет, когда ему исполнится двадцать один год. Таких вещей накопилось уже порядочно, список постоянно рос. Он представил себе этот разговор. Отец, наверное, будет заглядывать в тетрадь и отмечать галочкой темы, с которыми они уже разделались. А что, если ему понадобится узнать о чем-нибудь еще раньше? Может быть, отец сделает исключение. Он открыл словарь на слове «кремация».

Льюин сказал:

— Я пойду. — И ушел в ванную. Возле комнаты, где рисовала Адель, его ноздри зашевелились. Густой запах масляной краски, скипидар и еще что-то. Он не мог определить что.

Он запер дверь в ванную, включил воду и задумался, что сказать Джеймсу. Дэйв все правильно рассказал о Шарпантье, ровно столько, сколько он об этом знал. Но в его истории были пробелы, умолчания и была также одна серьезная ошибка. Достаточно существенная. Дэйв знал не больше, чем хотел Рауль. Рауль в своей обезоруживающе обаятельной манере выдавал только тщательно подготовленную информацию. Льюин знал больше, гораздо больше. И он смог вычленить истину в спутанных речах Эдит. Он держал свое знание при себе, носил его, как власяницу. Он никогда никому ничего не рассказывал, даже Дилайс. Никому. Если бы он это сделал, он подставил бы себя под удар, потому что информация эта была непристойной, шокирующей, каким-то образом позорила того, кто обладал ею. Надо было рассказать обо всем полиции. Он не стал. Слишком поздно было жалеть об этом, но он сожалел. Его знание делало его соучастником случившегося, делало его свидетелем, и, как на свидетеле, на нем лежала часть вины и ответственности. Он отбросил эти мысли и пошел крушить бетон.

* * *

У Адель возникли сложности с мясом. Оно стало разлагаться, и линии, цвета теряли резкость. Начались тайные сложные дебаты между текучестью и определенной формой. Она меньше писала и больше смотрела; она боялась браться за такую сложную задачу. Кроме того, на мясе начало образовываться нечто вроде корки или кожи, поэтому поверхность в отличие от того, что было под ней, сохла, становилась тверже, плотнее. Кое-где мясо меняло оттенки от умбры к зеленому и от киновари к шафранно-желтому. Все это пока невозможно было увидеть, она лишь каким-то образом чувствовала, что это происходит. Это было очень непросто. Если скрупулезно не передать цвет, получится либо мультипликационный бифштекс, либо бесформенное коричневое пятно. Надо было очень внимательно смотреть и держать образ в голове достаточно долго для того, чтобы успеть его запечатлеть. И это надо было делать быстро, иначе краска, как мясо, начнет сохнуть, превращаться в корку. Она вздохнула и закурила.

В голове начинала складываться выставка. Будет две контрастирующие друг с другом подборки картин: пейзажи со все увеличивающимся количеством овец и натюрморты с мясом. Они будут конфликтовать друг с другом и с формальной, и с тематической точки зрения. Уже были готовы три холста: два пейзажа и натюрморт. Когда все будет готово, она сделает слайды и пошлет их агенту. Он, конечно, сделает замечания по поводу увиденного, и ей придется потратить еще по меньшей мере месяц на переделку и переработку. Ее волновала реакция, которую могли вызвать натюрморты. Она еще никогда не пробовала такую живопись, если не считать нескольких неуверенных ученических опытов. Возможно, агент их отвергнет. Это, конечно, ее выбор: что выставлять, а что не выставлять, но выставка — дело серьезное, и лучше доверять ему, чем себе. На тот случай, если он забракует натюрморты, необходимо иметь кучу «запасных» картин, чтобы набрать нужное количество. До апреля нужно успеть сделать многое.

Она снова посмотрела на картину. Слишком тесно, слишком перегружено. Сложенные занавески и наволочки, каждая со своим цветочным рисунком, отвертка, пластиковый пакет и кусок мяса. Она резким движением убрала занавески и пластиковый пакет. Так было вернее. Она только набросала оставшиеся предметы простым карандашом, чтобы сохранить изображение. Теперь мясо занимало более видное положение в композиции, красная пластмассовая рукоятка отвертки удачно его уравновешивала. В ее сознании мелькнула мысль, что картина получается достаточно необычная, странная картина, но с технической точки зрения все стало гораздо лучше. Хорошо. Очень хорошо.

* * *

Джеймс и Льюин работали весь день. Аккуратная бетонная тропинка превращалась в аккуратный ряд мешков с бетонным ломом. Джеймс тихо радовался, что в мешках не было ничего, кроме бетона. Когда солнце спустилось за деревья, они сели в шезлонги. Они молчали, но теперь это тревожило Джеймса гораздо меньше. Понятно. Льюин — человек немногословный. Джеймс относился к этому нормально. Это было хорошее молчание. Тишина всегда тревожила Джеймса. Его родители впадали иногда в состояние жуткого безмолвия, которое казалось ему воплем. Когда Джеймс был ребенком, он много говорил, но, взрослея, он начал понимать, что ужас этой тишины заставляет его говорить так много, и догадываться, что говорит он от ужаса перед ней. Он замолчал. Когда ему было одиннадцать, он испугался, что пустыня молчания поглотит его, высушит, превратит его в сухую оболочку. В этом было что-то убийственное, это напоминало ловушку. Он тоже замолк: в пустыне появилась его собственная дюна. С возрастом немота стала его привычным состоянием; он был очень тихим, робким, молчаливым. Всякое желание что-то объяснять, описывать или выражать пропало. Он превратился в то, чем боялся стать, — в пустыню.