Ойкумена
Шрифт:
Запор (еще одна вещь, о которой Лена забыла) оказался в виде простого крючка с петлей, но очень хорошо подогнанный и с дополнительным ушком, так что при желании можно было повесить небольшой замок. Сняв крючок, заказчица открыла сундучок.
И снова все как она хотела. На внутренней стороне крышки кожаные петли для двух ампутационных пил разного размера, а также для матерчатых пакетов с корпией, которые девушка предполагала использовать в качестве индивидуальных перевязочных. Здесь же располагались несколько бинтов и две бутылочки в специальном креплении. Одна с «молочком», убивающим боль на четверть часа, другая с «морозящим» эликсиром. Бледно-синяя жидкость стоила немалых денег, но позволяла магическим образом «консервировать» рану, останавливая в ней все злотворные процессы примерно на три четверти суток или меньше. Именно эта вещь позволила Кодуре протянуть так долго с изувеченной ногой, так что когда Лена начала дезинфицировать рану, заражение от когтей подземной твари еще не успело развиться.
Под верхней крышкой оказалась еще одна, сдвоенная, которая открывалась на две стороны, по бокам сундучка, превращаясь в подносы, покрытые тонкими бронзовыми пластинками. Внутреннее пространство также было организовано - его заполняли ящички, в три уровня, по четыре в ряду. Снова бинты и корпия, немного, на крайней случай, потому что основной запас предполагалось иметь отдельно, в специальной сумке. Еще одна мудрость Деда - на войне перевязочных средств достаточно не бывает. Инструменты, все только из полированного металла, ничего лишнего, септического. Жгуты с деревянными ручками для затягивания. Мешочки с прокаленной солью, для растворов. Стеклянная фляга с «мертвой водой» для протирки инструментов. Набор для чистки и заточки инструментария, поскольку нержавеющую сталь и одноразовые скальпели еще не придумали. А на самом дне - лекарства в плотно закупоренных склянках, уложенные в «соты» с мелкой стружкой и соломой.
Про себя Лена сразу назвала ящик «вьетнамским сундучком», поскольку вспомнила знаменитый рассказ Кинга [14] . Девушка была довольна результатом. Судя по лицам Матрисы, Кая и Сантели - они тоже весьма впечатлились.
– А это что?
– бригадир ткнул пальцем во что-то граненое, похожее на рыцарский кинжал для пробивания доспехов, только без гарды и заточенное с одной стороны.
– Нож для ампутации, - ответила девушка. Лена вспомнила, что здесь нет специального слова для определения медицинского удаления конечностей, поэтому она машинально составила его сама, используя три корня, обозначавшие «легкость», «милосердие» и «резать».
14
«Поле боя» («Сражение»).
– Это как?
– нахмурился бригадир, пытаясь сообразить, как этим кинжалом возможно милосердно отрезать ногу.
– Специальный нож, - пояснила самопровозглашенная медичка.
– Для рассечения крупных мышц, чтобы открыть кость. А кость потом аккуратно перепиливается вот этой пилой.
Лена не стала упоминать, что именно эту разновидность и даже название «нож ампутационный большой НЛ 315х180» она запомнила очень хорошо, потому что Дед держал его на кухне и виртуозно использовал при разделке свиных ног.
– Ну-ну, - протянул неопределенно Сантели, обменявшись взглядами с Матрисой. Лена этого обмена не заметила, поглощенная знакомством с новой игрушкой, а вот Кай наоборот. И ему это очень не понравилось, мечник стиснул зубы и засопел. Впрочем, Лена и на это тоже не обратила внимание.
– Собирай обратно, - коротко, однако не зло велела Матриса.
– Сейчас пройдем кое-куда.
– Куда?
– спросила Лена, выполняя указание. Металл ножей тихо позвякивал, заворачиваясь в кожаную скатку, новую, пахнущую свежей восковой пропиткой.
– Недалеко, - исчерпывающе отрезала аптекарша.
Кай молча и зло вытащил из стола вилку, вывернув при этом большую, желтоватую на сколе щепку. Сафир по-прежнему долбил снаружи топливо, «медленно, с чувством, с расстановкой».
Шли недолго, в южную часть Врат, где у Матрисы было несколько сараев, объединенных в один складской комплекс. То есть называлось это как-то по-иному, но Лена оценивала все именно так. Кай взял сундук и легко нес его на ремне, придерживая рукой. Сараи были не простые, а можно сказать капитальные, на каменной основе, с глушащей шумы обивкой на стенах и без окон, с магическими лампами. В один из них Матриса привела небольшую компанию. Вход сторожили двое подручных аптекарши, здоровенные и мрачные дядьки с дубинками за поясом и ножами на длинных ручках в голенищах сапог. Они молча открыли ворота и молча же закрыли за компанией. Лена осмотрелась.
Судя по большим (и пустым) столам вдоль стен здесь принимали и разгружали Профит. Но сейчас склад был превращен в своего рода лабораторию, причем, судя по виду, собранную «на живую нитку», не по изначальной задумке, а по текущим потребностям. Кажется, Матриса ставила здесь какие-то опыты с наиболее миазматическими средствами, смешивая их в разнокалиберных бутылках. Пахло одновременно маслом, дегтем, лаком, олифой, чем-то дубильным, еще чем-то химическим, и еще чем-то, что Лена не смогла определить даже близко. А над всей этой какофонией запахов господствовал стойкий запах выпаренной мочи. Как в кожевенной мастерской или у прачек.
В одном углу стоял станок для свивания канатов, но без ручки и деревянного бегунка. В другом лежал незаконченный остов щита, не из простых досок, как обычно делали, а горского образца, из двух слоев планок, гнутых над паровой баней. Рядом со щитом выстроились высокие – до середины бедра - кувшины в веревочной оплетке. Четыре штуки, плотно закупоренные, с пробками, залитыми воском.
Прямо посередине сарая, под трехфитильной лампой, лежал человек, прикрытый рогожей. Наружу из-под тряпки торчали дешевые, грязные и рваные бахилы, сделанные из одного куска кожи, с веревкой, пропущенной сквозь дырки по всему краю. Надевая, веревку затягивали, и получался кожаный тапок в обтяжку. Там, где предположительно находилась голова, что-то бурчало и сопело. А затем и рыгнуло, так, что запах сивухи гармонично вплелся в общую вонь. Но было еще что-то... Лена втянула воздух, стараясь не кривиться от отвращения. Точно, отвратительно знакомый запах, не имеющий аналогов в ее прежней жизни. Горожанину его было просто негде обонять. А вот здесь...
Кай поставил «вьетнамский сундучок» и прислонился к стене, скрестив руки на груди. Матриса повторила жест, только никуда прислоняться не стала, наоборот, расставила ноги шире, как будто прочнее утверждаясь на каменном полу, щедро присыпанном сеном. Сантели резко сорвал рогожу с накрытого человека, и Лена вздрогнула.
Мужчина был нищ, оборван и мертвецки пьян. Все еще достаточно крупный - он явно знавал лучшие и более сытые времена - но уже истощенный хроническим недоеданием и беспорядочной жизнью где и как придется. Он лежал навзничь, на грубо сколоченной половине ворот, причем привязанный, узлы затянуты без фанатизма, но крепко. Человек в здравом уме освободится не без усилий, а вот пьяницу веревки держали надежно.
– Нога, - показал бригадир, но Елена уже и так поняла.
Правая штанина ниже колена (мужик носил штаны, не чулки, так что, скорее всего, некогда сам ходил в бригаде) была разорвана, запачкана в подсохшей крови и слизи. Клочья ткани распирала изнутри распухшая фиолетово-синяя плоть. Теперь, когда рогожу сняли, запах гангрены струился по сараю, перебивая даже мочу. С первого же взгляда ясно диагностировалась плохо обработанная рана, которая уже загнила без всяких надежд на лечение. То, что ожидало вчерашнего «смоляного», если бы загноившийся шов не вскрыли и не обработали.
Лену замутило, она машинально отступила на шаг. Кай неожиданно улыбнулся, самыми уголками губ. Матриса наоборот, нахмурилась и приказала:
– Режь.
– Что?..
– не поняла девушка.
– Отрежь ему ногу, - терпеливо пояснил Сантели. – Чтобы не подох от гнили.
– Эээ...
– Лена отступила еще на шаг.
А день так хорошо начинался...
Сантели переглянулся с Матрисой, пожал плечами и вытащил из-за пояса топор. Хороший седельный топор, кажущийся обманчиво небольшим и легким. Бригадир подбросил оружие, поймал его и резко наклонился, одновременно приседая, чтобы увеличить силу удара. Елена даже не успела вздрогнуть, все произошло слишком быстро. Сверкнул полированный металл с темным клеймом в виде солнца, острие глухо ударило по доске, разрубив мышцы и кость. Несчастный взвыл, задергавшись в своих путах, боль пробилась даже сквозь непроглядный алкогольный туман.